Фантастические звери и «несоветские» пейзажи,
незатейливые старинные города и ироничные портреты —
единственная русская художница,
получившая международную премию Андерсена,
Татьяна Алексеевна Маврина.

Маврина Т.А., автопортрет с видом из окна на Сухаревку, 1939 год
Маврина Т.А.
Автопортрет с видом из окна на Сухаревку, 1939 год

Татьяну Алексеевну Маврину считают знатоком и любителем национальной старины, древней русской архитектуры, народных промыслов. Это так, но с одной оговоркой она любит всё это в контексте живой жизни, а не в роли памятников. Памятники — слово, ассоциирующееся с чем-то, уже отыгравшим свою жизненную роль и хранимым на память, из почтения к прошлому. Маврина же, по её словам, рисует только то, что живёт, летает, бегает, красуется, глядит — хотя бы окошками. Художница видит старину и современность в ансамбле, как единый цветник, и в этом для неё главное очарование. У Мавриной очень острое чувство связи времён… Для неё неприемлемы насильственные разрывы прошлого и настоящего…

Художница не выделяет причудливые картинки в особый жанр или цикл. Они исполняются в том же стилевом ключе, основаны на том же видении мира, как и натурные пейзажи городов и сёл, лугов и рощ, как изображения людей — наших современников. Может быть, миссия Мавриной по отношению к русскому народному искусству в том и состоит, что она выпускает его на свободу — из музея на улицу, из минувших времён в сегодняшний день.

«…я как бы встретилась со своим детством —
с городецкой живописью; второй раз влюбилась
в её праздничную нарядность
и поняла своей нижегородской памятью,
как можно по-иному, не по-вхутемасовски,
смотреть на всё кругом весёлыми глазами заволжских кустарей;
изображать не натюрморты, а жизнь саму по себе,
как она течёт и утечёт бесследно, если её не зарисовать…»

Татьяна Алексеевна, по её словам, была очарована городецкой росписью на донцах прялок, совсем другой техникой, совсем другим способом «крашения», дающим большой звук. Постепенно большой звук входит в её собственную живопись, превращая листы в самоцветы, в подобия маленьких витражей. Изменяется способ компоновки — появляется тяготение к сближению планов, к объединению их в одно узорное целое.

Городец. Маврина Т.А., 1967 год
Городец
Маврина Т.А., 1967 год

Тенденция сузить, сплести, сгрудить планы пейзажа идёт не в ущерб чувству пространства, но пространственные эмоции теперь выражаются иначе — не столько традиционными средствами линейной и воздушной перспективы, сколько направлением волевых линий, круто поднимающихся, ниспадающих, обрывающихся, волнистых. Они дают почувствовать подъём в гору, спуск, убегание вдаль, покачивание на холмах. Композиция узорно располагается на плоскости, но само соотношение цветовых масс и акцентирующих линий рассказывает о динамике пространства — об извилистости дорог, росте деревьев, полёте птицы, течении ручья. И о движении путника, следующего дальше и дальше, вбирающего взглядом, что встречается на пути. Не только общую панораму, а и всякие интересные подробности — характерные, колоритные, занятные, забавные, иногда фантастичные, где-то на грани сказочности. Свободное обращение с пространством позволяет выделить заинтересовавшую деталь, сделать её заметной, укрупнить или даже превратить в центр композиции. …Промелькнувшее и исчезнувшее, выходит на первый план, задавая тон остальному.

Балахна. Маврина Т.А., 1967 год
Балахна
Маврина Т.А., 1967 год

В 1960–1970-е годы, когда художественная манера Мавриной обогащается опытом народных примитивов, переработанных в её индивидуальном ключе, — тогда птицы с рельефов собора непринуждённо соседствуют с настоящими птицами, всадник городецких донец гарцует на площади современного Городца и фантастический Китоврас царит над Александровской слободой. Работы 1950-х годов занимают промежуточное положение, в них сохраняется что-то от прежней мягкой живописности и натуральности, но уже ищется необычный угол зрения, происходят сдвиги и сжатия пространства, разгорается цвет, появляется экспрессия деталей. Сказочные образы ещё не осмеливаются прямо вмешиваться в современный быт, но как бы притаились где-то поблизости, нечто от них чудится в стариках и старушках, сидящих на завалинке, и в гусях, и в конях, и, конечно, в расписных куполах.

При всей определённости индивидуального стиля листы Мавриной неистощимо разнообразны. Прежде всего звучный богатый цвет делает их такими живыми. Или любовь к жизни выражается цветом.

Чувство цвета дано Мавриной от природы. Не надо слишком преувеличивать роль народного искусства в формировании её колорита. Конечно, и городецкая живопись, и иконы, и лубки что-то ей подсказали, натолкнули на идею открытого цвета, на поиски большого звука. Но ни малейшего примитивизма в её цветовых построениях нет — они сложны и утончённы. Колористическая гармония труднее достигается при работе открытым цветом, чем в тональной живописи, многоцветность не должна превращаться в пестроту. Каждый лист Мавриной имеет свою сложно организованную гамму. В картине каждый цвет другой подпирает, на другом держится.

Законченные листы Мавриной можно смотреть каждый по отдельности, как самостоятельную картину. Но их настоящее значение осознаётся в совокупности это непрерывно изливающийся поток, сцепленные звенья.

Маврина Татьяна Алексеевна (1902–1996)
Маврина
Татьяна Алексеевна

(1902–1996)

За последние годы художница нашла поистине оригинальную форму — сюиту одного дня. Всего один день, проведённый в пути, вмещает десятки друг за другом следующих, но друг друга не повторяющих кадров. Следя за ними, мы чувствуем самоценность мгновения, готового смениться другим, — нет пустых минут. …В работе художника участвуют ассоциации, в чём-то родственные музыкальным. Недаром одну из своих однодневных сюит Маврина назвала Пасторальная — по аналогии с симфонией Бетховена. Ей удается подслушать музыку, разлитую в природе.

Она от души любуется всякими причудливыми фигурами так же, как восхитительно-наивными надписями на донцах прялок. Всё это для неё — юмористическая поэзия, разлитая в жизни, придающая жизни вкус; та, что проявляется в прибаутках и потешных песнях русского фольклора, восполняя собой поэзию лирическую.

Только человека, совсем лишённого юмора, причуды мавринских изображений, в том числе портретов, могут шокировать. Тот же, кто ищет в искусстве — во всяком искусстве — драму, конфликт, постановку глобальных проблем или ответов на проклятые вопросы, — тот, наверно, будет разочарован этого у Мавриной он не найдёт, даже и в том специфическом преломлении, которое живописи доступно.

…Шкала ценностей в искусстве особая, и мудрость искусства тоже особая, не такая, как у философов. Будем благодарны весёлой мудрости русской женщины — её оптимизму, вытекающему из жизнестойкости, из умения видеть красоту и ощущать связь времён.