Из книги:
Коновалов А.Е. Городецкая роспись. Рассказы о народном искусстве. — Горький, Волго-Вятское книжное издательство, 1988.


Деревни Репино и Савино, расположенные по соседству с Ахлебаихой, также принадлежат к числу старейших промысловых поселений. Они стоят так близко друг от друга, что у нас издавна существует поговорка: «Что говорят в Репине, то слышно в Савине». Разделяет эти деревни только овраг, через который протекает уже известная нам речка Монастырка, а объединяют их и семейные связи, и участие в общих промыслах, глубоко родственных дёнечному. Это заповедный уголок, где ещё недавно доживали свой век промыслы по изготовлению расписных глиняных кувшинов-«шутих» и красочных дуг, а основная часть красильщиков расписывала простые будничные деревянные изделия для повседневного крестьянского обихода.

Производство кувшинов было здесь совсем особенным, уникальным, потому что изготовлявшиеся из глины изделия попадали в роспись к живописцам, привыкшим писать по дереву. Все, кто понимают в гончарном деле, дивятся на эти кувшины, потому что на их поверхности нет керамической глазури, а краски, выбранные для их росписи, совсем непривычны для гончаров и закреплены прочным слоем олифы. Как могли появиться такие изделия? Очевидно, местные живописцы догадались, что их художественное мастерство может иметь применение и в работе с глиной. Посуда, произведённая на основе известных им технологических приёмов, была прочной, красивой и не знала конкуренции с росписью других гончаров. Что же касается росписи этих кувшинов, она свидетельствует о знании растительного орнамента Древней Руси и высокой технике свободного кистевого письма. При этом особенно лихо исполнялись цифры, обозначавшие год создания кувшина, которые размещали на горловине кувшина. Это были даты середины прошлого века. Добычей глины, изготовлением кувшинов и их обжигом занимались крестьяне того же Репина, а если судить по сплошному слою глиняных черепков, которые встречаются не только в Репине, по и в Савине, то не только репинцы, но и савинцы, вероятно, также когда-то занимались изготовлением глиняной посуды. О том, как производилась роспись кувшинов, мне посчастливилось записать рассказ моего односельчанина савинского старожила Шульпина Корнила Ивановича, которого ещё в детстве отдали на воспитание и дом, где производили кувшины. Технология их окраски была несложной и вместе с тем весьма остроумной, как и многое другое, что изобреталось искусными мастерами нашего заповедного края.

Уже обожжённые глиняные кувшины несколько раз покрывали гонким слоем варёного льняного масла. Первым слоям давали полностью высохнуть, а последний оставляли слегка недосушенным, в состоянии «мягкого отлипа», благодаря чему к поверхности глины хорошо приклеивались листы золочёной или серебристой фольги, которую накладывали широкими поясами, чтобы уже по их фону производить роспись. Фольгу притирали к глине заячьими лапками. В этом процессе есть отдельное сходство с технологией хохломы. И этому не стоит удивляться, ибо и хохломские секреты возникали в результате участия в росписи деревянной посуды живописцев-иконописцев, знавших многие секреты древнего мастерства, и в том числе различные способы окраски поверхности разнообразных изделий в золотой цвет.

Репинские кувшины иногда поступали в роспись и без блестящей фольги — в таком случае они получали красивый, ярко окрашенный фон, по которому можно было писать особой краской и даже примешивать к ней золотистый или серебристый порошок бронзы или олова. Роспись наносилась на поверхность кувшинов беличьей кистью. Писали крупные цветы, цветущие ветви, гроздья винограда, наводили ажурные пояски. Мастера росписи кувшинов любили сочетание белого, красного и синего цветов. Украшали и «тропочкой», когда ноздреватый след краски наносился губкой. Этот приём в Репине сохранился и в дальнейшем при росписи каталок, стульчиков и мочесников. Он пришёл и в роспись городецких прялочных донец, где особенно эффектно его применяли даже крупнейшие мастера, например, Краснояров Ф.С.

Большим уважением пользовалось и мастерство росписи дуг, которым превосходно владели красильщики Репина. Из дальних мест к нам приезжали заказывать дуги. Мой прадед, дед моей матери, Беляев Терентий Иванович, был одним из последних репинских мастеров, работавших по росписи дуг и кувшинов. Кувшинов в его доме расписывалось много, и Терентий Иванович складывал их поленницей у стены. Терентий Иванович слыл одним из лучших мастеров и по росписи дуг, на которых писал традиционный рисунок с двумя львами под занавесом у основания, круглой розеткой в завершении и розовыми и голубыми цветами, оживлёнными белильными бликами, напоминающими иконную живопись. Вдоль бокового среза дуги, согласно прочно утвердившемуся обычаю, писали имя и фамилию хозяина дуги, дату её росписи, а также название деревни, откуда происходил хозяин. За роспись дуги мастер просил один рубль, а за три рубля выполнял рисунок с золотом.

Мой дед по матери Крюков Сергей Фёдорович в молодые годы также работал с Беляевым Терентием Ивановичем по росписи кувшинов и дуг. Но после смерти своего тестя он это мастерство оставил и в том же доме, вместе с сыновьями Фёдором, Алексеем, Трифоном, Андреем и дочерью Агафьей, занимался росписью не дуг, а детских колясок, гнутых стульчиков из тала, вальков для колочения белья и мочесников. Братья Крюковы — Алексей, Андрей и Трифон — точили детские коляски, но в небольшом количестве, когда не хватало «белья». Однако основная их работа была по окраске и росписи.

С домом, где жил и работал мой прадед Терентий Беляев — а это был самый старый в Репине дом, — связано много воспоминаний моего детства и юных лет. Об этом доме, построенном ещё на рубеже прошлого и нынешнего веков, следует рассказать как о памятнике старины. Он был одновременно и жилищем, и мастерской. Дом имел только одно «красное окно» и четыре луковых (волоковых) со ставнями задвижными, два по «лицу дома» по обе стороны красного угла и два ещё с боков. Углы этого дома были не опилены пилой, а обрублены топором. Крыша была покрыта не тёсом, а дранью. Нижний ряд брёвен дома покоился не на фундаменте, а на больших камнях-валунах. Дом был украшен городецкой глухой резьбой и по карнизу, и по фронтону с крыльями. Сбоку небольшое крыльцо стояло уже от старости почти на земле. От него остались лишь одна ступенька да перила. Длинный двор был под тесовой крышей, а внутри его размещались токарня, баня, тёплый хлев для скота, да в нём ещё можно было зимой поместить два-три воза с крашеным товаром.

Мне хорошо запомнился этот дом и внутри. Всё здесь веяло стариной, пробуждавшей у меня фантазию в мои детские годы. Всё было как в сказках. Посреди дома стояла глинобитная печь, большая, массивная, все детали которой были красиво вылеплены умелыми руками. Около печи располагались большие полати, а вдоль передней и боковой стен дома — широкие, врубленные в стену лавки, на которых можно было сидеть, работать и спать. У двери находился кухонный угол — «кутник». Кроме лавок в избе была ещё и широкая скамья. В переднем правом «красном» углу помещался стол, в углу над столом — божница с ликами святых. Около божницы всегда висели вышитые полотенца.

Я хорошо помню, как протекала жизнь в этом доме. Но только мои воспоминания относятся уже к самому позднему времени, когда в нём расположилась семья моего деда и производилась роспись в основном стульчиков и каталок. Основную работу по росписи выполнял дедушка — Крюков Сергей Фёдорович, а его сыновья и дочь Агафья, моя мать, всё время готовили ему для росписи полуфабрикат и только в свободное от этой работы время могли приниматься и сами за роспись. За день дед расписывал до 70 стульчиков. На работу вставали рано — часов в 5 утра, а ложились спать поздно — в 10–11 вечера. С утра нанесут полную избу «белья», здесь же грунтуют и краску варят, расписывают и лачат. После лачки от горечи ест глаза. В этой же избе и обед готовили и завтракали, обедали и ужинали. Жизнь почти во всех избах красильщиков протекала одинаково. Ужин хозяйка собирала часам к 11 вечера. Подавала на стол хлеб, солоницу с солью, деревянные ложки. Всё это она ставила на постланный на столе специально вытканный столешник. Помолившись, садилась во главе с хозяином за стол. Хозяйка в деревянном большом блюде или чашке (общей для всех) подавала варево, щи, например. Если был мясоед, они могли быть и мясные. Если это происходило в пост, то постные, мазанные маслом, если полагалось масло. Затем в одном же общем блюде приносили кашу, пшённую например, или гречневую. До каши иногда ели и варёный горох, который мазали льняным маслом из бутылки с деревянной пробкой с узкой дыркой, специально вырезанной. Через эту пробку масло сильно не лилось, и хозяин мог регулировать, СКОЛЬКО налить в щи или в кашу. В заключение на ужин подавали приготовленное из солода тесто или пареную брюкву или репу. В молочные дни варили брюкву, тыкву с молоком. В молочные же дни подавали иногда и кашник с молоком. Наливали его в блюдо, крошили в него ржаной хлеб или ситный каравай и хлебали все вместе деревянными ложками. Иногда подавали к молоку и по куску пирога с черникой или малиной, а то с луком или картошкой. Бывало и с рыбой. Но это чаще по воскресным дням и в зависимости от зажиточности хозяина. В постные дни вместо молока подавали сыту или квас (сыта — вода с песком или сахаром). После ужина, помолившись, ложились спать — кто на печи, кто на полатях, кто на лавках на кутнике, а если семья большая, то ложились и просто вповалку на полу, служившем общей постелью, укрывались по нескольку человек одним одеялом или тулупом. В избе было душно, пахло сохнувшим на донцах маслом. Нестерпимо ело глаза. Трудно было дышать от спёртости воздуха. А утром, часов в 5, всё начиналось сначала. Вставал хозяин и, умывшись, а затем помолившись, принимался за работу. За ним вставала и вся наша семья и трудилась до завтрака. Хозяйка затопляла печь, «управляла» скотину, готовила обед. Если она не принимала участия в красильном деле, то «управив» скотину и сготовив обед, после завтрака садилась прясть или шить. Тканьём во время работы по окраске не занимались.

По воскресеньям вся семья собиралась вместе. Делили стаканами семечки, купленные в субботу в Городце и нажаренные в печи, и вели промеж себя непринуждённый разговор. Вспоминали различные истории, приключения, бывальщину или придумки.

Мне не раз приходилось слышать, что работа по окраске стульчиков и каталок, в отличие от росписи донец, была чисто ремесленной. Это неверно. В ней было своё художество. Но условия труда были суровы. На каталках и стульчиках не то что на приточных донцах, широко в росписи не размахнёшься, да и по цене они были недорогими. Покупал дед, например, стульчик по три копейки за штуку, а продавал за пять копеек. Две копейки ему от стульчика оставалось и за работу, и на приобретение красок и масла, и на другие расходы. Чтобы заработать, он должен был расписать в день до 70 стульчиков. Поэтому мастера и писали на каталках, стульчиках и мочесниках рисунки самые простые: барынек, коней, пароходы и котов. Я хорошо помню, как лихо писал эти рисунки мой дед, повторяя их ежедневно. Сама красота его быстрого письма была искусством. По своей природе мой дед и его сыновья, как и многие мастера, были творцами. Первым помощником в росписи у деда был его старший сын Фёдор. Он писал лучше других братьев и был более смел на выдумки. Это он в 1907 году выполнил на мочеснике роспись с кавалером и дамой, ведущими свой разговор про сбитень. Он расписывал в непривычных для Городца тёмных тонах очень красиво, даже изысканно по цветовым сочетаниям.

Из других братьев наиболее способным к живописи был Алексей. Он, помимо обычных рисунков, писал на стульчиках пароходы и охотников с ружьями и собаками или девушек-водоносок с коромыслами. Природа богато наделила Алексея и способностями к творчеству техническому, к изобретательству. Это сделало его жизнь совсем необычной, полной разнообразных занятий и увлечений, для всех неожиданных. Живя с ним рядом, я часто думал, что наши художественные ремёсла пробуждают и развивают в человеке большую активность, которая может проявляться в любой работе.

Наиболее известным мастером у нас в Савине был Крюков Егор Тихонович. Он пришёл сюда из Коскова, где, как и все косковские красильщики, расписывал прядильные донца. В Савине он перешёл на роспись каталок и стульчиков. О его высоком мастерстве можно судить по весьма необычной росписи стульчика, приведённой в книге Мавриной Т.А. «Городецкая живопись». На сиденье этого стульчика он изобразил молодого, весьма франтоватого мужчину в картузе с лихо закрученными усами (возможно, самого себя), сидящего около стола, посреди которого стоит ваза с конфетами. То ли он угощается сам, то ли поджидает кого-то. На нижней стороне сиденья этого стульчика подпись: «Мастеръ Егоръ Крюковъ. ДЕ Савина. Больше Песошнинской волости Городец уезда НИ Губе».

Егор Тихонович жил в достатке, давал косковским токарям деньги и хлеб вперёд под их заработок. Каталки и стульчики Крюкова отличались особой яркостью красок. Мастера обычно недоумевали: как ему это удавалось? А секрет был в том, что покупал он краски более высокого качества, чем другие. При покрытии росписи варёным маслом он их отделывал порошками бронзы и алюминия. Так делали в то время и Мазин Игнатий Андреевич, и мой дед Крюков Сергей Фёдорович, но у Егора выходило ярче.

В дни моего детства савинские старожилы, рассказывая про Егора Крюкова, вспоминали смешную и вместе с тем грустную историю о том, как тому хотелось разбогатеть и как он не знал, где ему деньги сберечь. Один раз все его сбережения сгорели в доме во время пожара, другой раз он спрятал их в амбаре, и они там также пропали — их съели мыши. Тогда он решил все вырученные деньги вкладывать в товар, закупая каталки в «белье» про запас. Каталки ему точили в Коскове Бадаев Матвей Степанович и Шаров Григорий Степанович. Он их нанимал раньше других красильщиков, деньги, хлеб давал им заранее и говорил при этом: «На всю зиму подрядил “плясать” косковских мужиков». При работе на токарном станке маховое колесо вращали ногами. При этом токарь как бы плясал. Отсюда и было выражение «плясать». Впоследствии, чтобы увеличить производство детских стульчиков, Крюков Егор стал наклеивать на их сиденья отпечатанные цветные литографические картинки — портреты красивых барышень с именами «Оля», «Надя», «Валя» и т. д. При этом наклеивал он их только на сиденья, а роспись делал на козырьках стульчика и затем добавлял узор, нанося его «тропочкой» и губкой по отдельным деталям. «Белья» колясок и стульчиков у него было «про запас» полных три амбара. Расписать и продать их он так и не успел. После его смерти в 1926 году это «бельё» долго лежало в амбаре, и только в 30-е годы расписал эти стульчики и каталки Мазин И.А., работая у себя дома.

В изготовлении стульчиков, каталок, солонок издавна существовало разделение труда. Одни мастера заготовляли полуфабрикат, другие занимались его окраской. На изготовлении стульчиков «в белье» специализировались жители двух наших соседних деревень Никулино и Скользихино. Каталки точили и отдельные мастера, проживавшие в Репине и Коскове. Каталки и стульчики предназначались детям, и это накладывало свой отпечаток на характер их формы и заставляло по-своему проявлять изобретательство и художество. Простые, удобные, конструктивно логичные формы изделий выверены многими поколениями. При вытачивании деталей можно было весьма разнообразно использовать возможности токарного мастерства, в котором проявлялось и чувство ритма, и красота пропорций. Важна была и абсолютная точность работы, требовавшая сноровки. Мой дядя Алексей говорил по этому поводу так: «Чтобы изготовить каталку, нужно с бесями знаться». Ведь нужно было выточить и изготовить для неё одной более 30 разной величины деталей и выточить их не только красиво, но и с точным расчётом, чтобы ни одна из них при сборке не нарушила правильность общей конструкции. В этих деталях требовалось провернуть 40 отверстий, а сами детали на глазок выточить так, чтобы они совпадали с провёрнутыми для них отверстиями. Отверстия тоже не просто было навертеть так, чтобы при сборке не было перекосов и каталка была прочной и на полу стояла бы ровно. Поэтому в семье знакомых нам мастеров Цветковых этот труд был разделён.

Дочь Василиса, например, колола топором из сырых кряжей осины и берёзы разной длины и толщины черновые заготовки, затем обтёсывала их перед обработкой на станке тем же топором. Её брат Александр точил детали, а другой брат Андриян провёртывал коловоротом отверстия и собирал каталки. К тому же надо было ещё напилить тёс для донышек и настрогать их, а затем прошпунтовать паз в брусках сиденья, и ещё выточить колёсики. И всё это втроём делали в семье Цветковых сестра и братья сами. Они так хорошо чувствовали каталку как вещь, что и при разделении труда все трое выполняли работу так, как будто бы её делал один человек. При этом они в любой момент могли заменить друг друга. Каталку так же, как и гнутый стульчик, надо было сделать без единого гвоздя и клея и чтобы они были прочны и служили долго. В этом мастерстве изготовления каталок и стульчиков были и свои секреты. Все крепления делались в зажим. Например, в сырое отверстие колёсика вставлялась сухая ось. При высыхании отверстие в колёсике сжималось и намертво зажимало ось. А какой сноровкой надо было обладать при работе на токарном станке! Ведь в мастерской никакой механической силы не было, и токарю попеременно то одной, то другой ногой надо было с помощью махового колеса приводить в движение станок, держать в руках резец и вытачивать нужных размеров детали. И всё это при тусклом свете фонаря или керосиновой лампы. Поэтому-то и говорил дядя Алексей, что нужно «с бесями знаться».

Как ни затейливо было изготовление каталки, но производство «гненых», или гнутых, городецких стульчиков было не менее хитрым проявлением народного изобретательства. И в этом деле мастерство и творчество сливалось в процессе работы, ибо без этого не было бы хороших результатов. Умение сделать стульчик из тальника удобным и прочным и по виду привлекательным и уютным, по-своему красивым в своей своеобразной конструкции, можно приравнять к «искусству блоху подковать», как метко и образно выразил суть народного ремесла знаменитый писатель Лесков Н.С.

Творческая смекалка пробуждалась у мастера ещё тогда, когда он лишь готовился к своей работе и отправлялся на реку, чтобы обеспечить себя хорошим сырьём. Выбирая прочные и гибкие ветви, он уже представлял, как их лучше согнуть и соответственно тому сделать в нужных местах пазы для козырька и донышка, а также отверстия для решёточки у спинки стульчика. И при этом стульчик должен был быть очень прочным. Мой друг, умелый резчик по дереву из Коскова Краснояров Тимофей, ночами не спал, стремился разгадать секрет такой работы. Он всё же сделал свой стульчик, но только без козырька. После этого он всем говорил, что изготовители «гненых» стульчиков были мастера что надо. В этом был убеждён и профессор Введенский Дмитрий, который на одном из совещаний по художественным промыслам в г. Горьком встал обеими ногами на такой детский маленький гнутый стульчик, взял глиняный свисток и, стоя на стульчике, сказав при этом: «Вот это и есть народное искусство», негромко засвистал.

Малин И. Расписной стульчик
Малин И.Л.
Расписной стульчик

Наши савинские и репинские красильщики завершали уже последнюю стадию изготовления каталок, стульчиков и мочесников — украшали их росписью. Их мастерство было близко окраске донец. Приёмы работы кистью были похожи, мотивы росписи тоже. Случалось, что мастера росписи стульчиков переходили на окраску донец, и, наоборот, дёнечные красильщики были вынуждены расписывать стульчики.

Поверхность каталок или стульчиков грунтовали обычно фуксином (анилиновая краска), розовым или фиолетовым. Приготовляли фуксин следующим образом: ставили на горячую плиту печки сосуд с водой, кипятили, опускали туда на глазок фуксин, рассчитывая его количество так, чтобы грунт не был слишком тёмным. В раствор добавляли жидкий столярный костный клей или кусочек нерастопленного клея примерно на кастрюлю. При варке клей растоплялся. Всю массу перемешивали — и грунт готов. Грунтовали стульчики и коляски сразу по белой древесине щетинной кисточкой, и они получали яркий розовый или фиолетовый цвет, а их донца делали чёрными, покрывая голландской сажей, разведённой тоже на клеевом растворе. После грунтовки сиденье покрывали жидким клеем, и стульчик или каталка были готовы под роспись. Иначе грунтовали мочесники. Их сразу же белыми (то есть сохраняя природный светлый цвет луба) покрывали жидким столярным клеем, после чего их можно было расписывать. Однако мочесники, как и донца, расписывались и по цветным фонам.

Роспись делали клеевыми красками, и производилась она так. Например, мой дед (да и другие мастера также) кладёт около себя стопу стульчиков или каталок — дневную норму и сам определяет, каким рисунком он их сегодня будет расписывать. Рисунки при этом выбирались детские — с котами, с куклами, барынями. Если роспись будет с котами, то он сначала одной краской, например красным суриком, поочерёдно на всех стульчиках напишет силуэты котов, а заодно и яблочко цветка суриком там, где это он считает нужным. Затем поочерёдно сделает подмалёвку цветка другой краской, листочки напишет зелёной. Следующий процесс — разживка фигур и цветов сажей и белилами. Затем отводки по краям сиденья, на козырьке стульчика и крапление белилами ноздреватой губкой по ножкам и другим деталям стульчика или каталки. И наконец всё покрывается (обычно в конце дня на ночь, когда все изделия расписаны) варёным маслом.

На другой день по сухим каталкам и стульчикам добавляли в роспись «золото» или «серебро», то есть бронзу или алюминиевый порошок, разведённые на скипидаре и масляном лаке. У каталок, например, позолотят головки ножек, у стульчиков — козырьки.

Мне самому приходилось красить каталки. Их красила и моя мать, и вся семья моего деда. Вспоминая об этой работе, я часто задумываюсь, а хороша ли в самом деле была их яркая окраска. Конечно, в сочетании анилиново-розовых и чёрных фонов и яркой росписи каталок была своеобразная дерзость и даже грубость. Но это придавало детским каталкам особую декоративность. В темноватую избу она вносила яркость, оживление. Оправдывало себя и небольшое добавление золотистого или серебристого порошка, придававшее предметам нарядность. Я уверен в том, что не случайно те же мастера, которые так ярко красили каталки, для росписи стульчиков выбирали более спокойное сочетание красок и конструктивные детали из веток тала красили не розовым анилином, а коричневой краской. Стульчики и по характеру росписи были более близки к донцам. А ещё ближе к ним были мочесники. Они предназначались пряхам. Их ставили рядом с донцами — отсюда и большая близость их росписи к дёнечной. Фоны у мочесников были и светлые, золотистые, цвета луба, а иногда и цветные, а сюжеты на них писали свадебные — с конями, женихами, посиделками.

Каждая расписная вещь имела своё место и назначение в быту и соответственно с этим определялся характер её оформления.

Роспись самых простых будничных предметов домашнего обихода, наверное, старше всех других разновидностей нашего красильного дела. Этот промысел был самым массовым, самым коллективным, и следует предполагать, что основы городецкого декоративно-живописного стиля росписи городецких донец складывались не без его влияния.

В Горьковском историко-архитектурном музее-заповеднике хранится мочесник с росписью по золотистому лубу, на котором написана пряха, беседующая с женихом, и стоит дата «1857 год». Если эта дата верна, то значит, что и сюжетная роспись на мочёсниках выполнялась в середине прошлого века. Расписан он примитивно, неумелой рукой. Но его автор уже знал характерные для нашей росписи мотивы и сюжеты: «пряха и кавалер за беседой», «птица на дереве», «собака у дерева». Причём следует отметить, что на этом мочеснике силуэт собаки очень близок к тому, как его изображали в инкрустации и резьбе. Мы думаем, что это далеко не первый расписной мочесник.