Из книги:
Фёдоров В.В. Нижегородская домовая резьба. — Нижний Новгород: «Литера». 2008. — 160 с. 24 л. ил.


Глухую деревянную резьбу, украшавшую избы в приволжских деревнях и сёлах близ Балахны и Городца, в разное время называли по-разному (повторимся): «глухой резьбой», «домовой», «барочной», «долотной» и, наконец, «корабельной резью».

страница из журнала «Зодчий»

Первым мысль о том, что домовая резьба приходится близкой родственницей резьбе корабельной, высказал собиратель «Толкового словаря» и знаток русской старины Владимир Иванович Даль. С этим его утверждением могли познакомиться подписчики только что начавшего выходить в 1872 году архитектурного журнала «Зодчий». А подви́г на эту мысль Владимира Ивановича его сын, известный к тому времени архитектор, начинавший изучать историю русского деревянного зодчества.

страница из журнала «Зодчий»

От отца сын унаследовал подвижничество и постоянную жажду познания, он много ездит по России, путешествует за границей. Итогами этих странствий стали альбомы с рисунками северных деревянных церквей, украинских хат, поволжских изб и россыпей витиеватых народных орнаментов.

Выход в свет нового журнала для Льва Владимировича Даля был праздником души, и он намеревается наладить с ним тесное сотрудничество. Позже он станет редактором отдела по русскому стилю, а пока — дебютная публикация. Но странно: то ли Лев Владимирович засомневался в своих литературных возможностях, то ли была какая другая причина, в журнале появляется статья… подписанная отцом.

Они вместе разглядывали вышедший альбом художников Чернецовых, путешествовавших по Волге, и их внимание привлёк рисунок избы, сделанный в Костромской губернии. Изба была изукрашена глухой и прорезной резьбой, но рисунок смотрелся мелко, и трудно было судить о её богатом убранстве. Лев Владимирович решил дополнить рисунок Чернецовых детальными зарисовками из своих путешествий. Изба предстала во всей красе.

А Владимир Иванович Даль написал: «Мы нашли интересный образчик богатой костромской избы».

«Мы» — значит, смотрели и размышляли вместе, и мысль о родстве резьбы могла быть общей. Но, может, сын посчитал, что высказывания отца будут весомее, и попросил его сделать комментарий к своему рисунку. Тут-то Владимир Иванович и напишет:

Это резное искусство развиваюсь на волжском судостроении. Нынче, когда прежние разукрашенные расшивы, мокшаны и коноводки вытесняются постепенно пароходами и баржами, корабельные резчики стали работать по деревням. Ставни, наличники, карнизы и подкрылки к избам они вырезают с большим вкусом.

Позже в этом же журнале Лев Владимирович Даль подтвердит мысль отца:

Невозможность употреблять на кораблях тяжёлые металлы породила богатую деревянную резьбу на венецианских судах, откуда она, уже будучи усовершенствована, перешла на плафоны венецианских палаццо и в архитектуру.

Сказано о Венеции, но тем значимее вывод: корабельная резьба сошла не только на волжские берега.

Правда, многие учёные с этим утверждением согласиться не могли. Они считали, что домовая резьба первична, и она корабелами была перенята, а потом с воды вновь на сушу вернулась. Спор, конечно, дело хорошее, но затяжное.

Мы же, чтобы его скоротать, примем утверждения Владимира Ивановича и Льва Владимировича Далей за основу. Для нас конечный результат важен, а они его твёрдо обозначили. Кстати, в той же публикации старший Даль назвал домовую резьбу «корабельной резью», и это тоже впервые.

Если у вас ещё остались сомнения на этот счёт, попробуем их постепенно развеять.

В Москве при Иване Грозном подвизался в роли приказчика английской Московской палаты иноземец Джером Гарсей. Он не только служил, но ещё и проявлял любопытство к чужой стране, в которой оказался. В конце концов родилась книга о пребывании его в Московии. В ней есть страницы, описывающие увиденный в Вологде флот Ивана Грозного — двадцать кораблей с их «удивительной красотой, величиной и странной обделкой».

Под «странной обделкой» он подразумевал «изображения львов, драконов, орлов, слонов и единорогов, так отчётливо сделанных и так богато украшенных золотом, серебром, яркой живописью».

Традицию украшения флотских кораблей продолжил Пётр I. Он повелел созвать лучших плотников из многих губерний. Молодых, но умелых он отправил учиться «живописному мастерству», «столярному, для убрания кают», «малеванию». По возвращении их сам царь проверил, чему они научились, и как «добрые мастера» приступили они к работе.

По табелю 1717 года в Санкт-Петербургском Адмиралтействе три «резных мастера» имели 73 ученика, два «живописных мастера» — 25 учеников, один «малярный мастер» —126 учеников…

У кораблей и фрегатов украшалась корма, боковые галереи, верхний пояс бортов, концы крамболов, херброкет, гальюн и носовая оконечность. Наиболее распространённым типом декора была резьба в виде рельефов и круглой скульптуры.

На реке же резьба появилась с первым русским боевым кораблём, который заложил на верфях в окском селе Дединове отец Петра I Алексей Михайлович. Строили его, как водится, голландцы, считавшиеся лучшими кораблестроителями. Из Амстердама были выписаны все — от капитана до плотника. И всё же русские умельцы на корабле свой след оставили. Якоря ковали нижегородские кузнецы «Ивашка и Кондрашка», а «убору» наводили прибывшие из Оружейной палаты иконописец Филипп Павлов и резчик Андрей Иванов. По царскому указу было велено «у корабля на корме сделать и вырезать травы и вызолотить, а орла и корону делать не велено, а на носу велено сделать лев».

Корабль был сооружён «наспех» — быстро и получил имя «Орёл». Вид он имел морской, грозный и с трудом протиснулся сквозь мели Волги к Каспийскому морю.

Как хорошо, что история строительства первого русского боевого корабля сохранила имя не самого главного в строительстве человека — резчика Андрея Иванова. Возможно, он и стал первым учителем мастеровых по «убору» речных судов.

Пётр I не скупился на роскошное убранство кораблей, которое, по его словам, «зело первейшим монархам приличествует». Надо думать, что и струги, строившиеся в Балахне для второго, победного Азовского похода Петра I, были тоже в резных украшениях. По мнению царя, резные композиции должны были содействовать поддержанию патриотического духа моряков и отражать радость первых морских побед.

Петровский азарт к «наглядной агитации» был притушен его последователями на троне. Они считали, что «резная работа становится в немалый кошт», да к тому же «на кораблях от больших резных штук излишняя тяжесть и между резьбой от дождей гниёт».

Тем не менее, для путешествия по Волге Екатерина II заказывает роскошную галеру себе и ещё двадцать пять судов для сопровождения. А число следовавших за императрицей в походе достигло «близко двух тысяч человек».

Ясно, что такой караван должен был выглядеть величественно и красиво. Плотников и резчиков собирали со всех ближайших мест.

В путь по Волге императрица отправилась 2 мая 1767 года. Путешествие завершилось в Симбирске. Позже галеру «Тверь», на которой плыла императрица, переправят в Казань, вытащат на берег, и на долгие годы она станет музейным экспонатом. Резьбу галеры могли видеть наши современники ещё полвека назад. Уберечь уникальный корабль не смогли, в 1956 году галера сгорела. Говорят, от детской шалости с огнём.

Описания резьбы на галере отыскать не удалось. Видимо, это были не такие значимые картины, какие любил Пётр I. Но пристрастия Екатерины II определить можно. В Центральном военно-морском музее хранится модель катера, на котором царица любила совершать морские прогулки. Катер — это двенадцативёсельная гребная шлюпка. Вид щеголеватый. Даже лопасти вёсел расписаны драконами. А вот на корме видны до боли знакомые русалки с закрученными кренделем хвостами, которые потом обжили резные причельные доски волжских деревенских изб. Но ведь не с екатерининского же катера они на берегу оказались. Кто этот катер из волжских резчиков видел? Может быть, они и на катер с изб пришли?

Учёные относят появление домовой резьбы к началу ХIX века, но твёрдого убеждения у них нет. Просто ранних образцов глухой резьбы не сохранилось, и изучать нечего, остаётся только предполагать. И не будет ошибки, если мы скажем: «корабельная резь» с домовой началась и к ней же вернулась.

Резная корма мокшаны, кон. XIX в.
Резная корма мокшаны. Фото Карелина А.О., конец XIX века

Но об этом чуть позже. «Корабельная резь» только на Волгу пришла, у неё всё ещё впереди было. Начали ею суда-трудяги украшать. И пошло это с Балахны, где корабельные плотники переключились с военных кораблей на торговый речной флот.

Писатель и этнограф XIX века Сергей Васильевич Максимов, не раз бывавший в Нижнем Новгороде, отмечает:

Уже за Балахной начинают строить любимые волжские суда — расшивы расписные и размалёванные по носу и корме, разукрашенные разными чудовищами. Строят их зимой, а весной продают хлебным торговцам.

Ему вторит художник Н.П. Боголюбов, часто писавший виды Волги у Нижнего Новгорода.

Эти суда — самые красивые на Волге. Украшения их весьма затейливы. На носу обыкновенно рисуют глаза либо сирены, либо иных чудовищ, неведомые самим художникам, их рисовавшим, а борта изукрашены резьбой, около которой, кроме топора, не трудился никакой другой инструмент.

Внимание летописцев Волги привлекали в основном расшивы. Это были самые многочисленные суда, хорошо приспособленные «к плаванию по Волге с её мягким песчаным ложем, обильными мелями и перекатами, до самых последних дней». Под «последними днями» имеется в виду наступление ледостава.

В старых книгах можно найти более подробные описания украшения расшив:

…На переднем огниве рисовались разные изображения: солнца, глаза, сирены с загнутыми рыбьими хвостами и проч.; борта по верху (красному поясу) и корма также расписывались различными узорами и украшались резьбой, крашиваемой зелёной и красной красками, а иногда и покрываемой позолотой; на наружной стороне носового огнива, кроме живописных изображений или вместо них, вырезаюсь надпись: “Бог — моя надежда” и название судна или имя и фамилия его владельца и год постройки; иногда на огниве ставилась только первая надпись (или даже просто узоры), название же судна и имя владельца помещались на кормовом транце.

Если учесть, что в навигацию по Волге плавало не менее двадцати тысяч грузовых судов, большинство из которых были расшивы, то можно представить себе ту живописную картину; которая открывалась перед жителями крупных волжских городов, куда расшивы с грузами и стремились.

Когда они выстраивались рядами, во время Макарьевской ярмарки, в самом устье Оки, вдоль плашкоутного моста, выставка эта была действительно своеобразной и поразительной. Подобной в иных местах и нельзя было уже встретить. Она местами напоминала и буддийские храмы с фантастическими драконами, змеями и чудовищами. Местами силилась она уподобиться выставке крупных по размерам и ярких по цветам лубочных картин, а всё вместе очень походило на нестройную связь построек старинных теремков. Где балаганчики, крыльца, сходы и повалуши громоздились одни над другими и кичились затейливой пестротой друг перед другом. Идя по мосту с Нижнего базара города на песчаный мыс ярмарки, нельзя было не остановиться, и можно было подолгу любоваться всем этим неожиданным цветастым разнообразием.

Горожане с удовольствием всё это великолепие лицезрели, проводя свободное время в прогулках по берегу.

Но красота красотой, для «судовщиков», владельцев расшив, вряд ли она была главной мерой, которая определяла выбор судна, ведь можно было обойтись без росписи и резьбы, не надо было за неё переплачивать. Первое дело для «судовщика», чтоб расшива крепкой была, могла при нужде и бортами у причалов попихаться, кормовой бы удар выдержала. И на «судовом промысле» об этом хорошо знали. Вот тут и подумаешь о хитрости, которая массовое появление разукрашенных резьбой расшив и породила.

Начиная с 1749 года выходят царские указы, предписывающие заготавливать пилёные доски не только для промышленного потребления, но и для продажи на рынке. Доски, рубленные топором, употреблять в дело запрещалось.

Через десять лет указы дублируются: «как помещикам, так и купечеству, и крестьянам, и прочим промышленникам стараться заблаговременно заготовить ручные пилы». Лес повсеместно начали беречь и экономить. При выделке топорных досок «бывает великая трата, ибо из бревна пильных досок быть может пять, а по крайней мере четыре или три доски, а топорных одна или же по нужде две выходит».

Льготный срок по употреблению в «судовом промысле» топорных досок окончательно истёк 22 марта 1762 года. Теперь «судовщиков», на чьих расшивах, барках, мокшанах обнаружат топорные доски, крепко штрафуют, дерут с них пошлину и даже могут отнять судно, разобрать и лес сдать в казну.

Но, несмотря на строгие законы, у «судовщиков» ещё долго сохраняется недоверие к пилёному тёсу. Считалось, что он хлипок и «тянет» воду. «Судовщики» просили подпускать в днище тёсаные доски — они меньше намокали — и в «красный пояс» для крепости. Суда теперь осматривали с пристрастием и «деньги взыскивали в казну без упущения».

Можно предположить, что «судопромысловики» нашли выход из положения. На «красный пояс», связывающий и крепивший расшиву, они всё же брали тёсаную доску, но при этом её маскировали, расписывая краской и вырезая на ней всевозможные узоры. Так же маскировали и корму. Резьба и роспись обезличивали доски, и уже трудно было узнать, тёсаные они или пилёные.

Это всего лишь наше предположение. которое в силу секретности действий строителей судов прямого подтверждения не имеет, но логики не лишено.

Учёные, изучавшие домовую резьбу в собраниях музеев, пришли к выводу, что тёсаные доски резчики использовали всю первую половину XIX века. Толщина досок была не менее восьмидесяти миллиметров.

Значит, вопреки строгим царским указам, втайне доски всё-таки продолжали вырубать топором. Нужда заставляла и обрабатывать их так, что они ничем не отличались от пилёных. Зачищали их особым топором «потесом», имевшим широкое лезвие с односторонним срезом. Даже появившиеся фуганки и рубанки не могли соперничать с «топорной» чистотой выделки досок. Тогда-то и присказка родилась: «Фугуй, Ванька, тятька топором исправит».

Не специально же доски для домовых причелнн тесали, тут уж как-нибудь бы и пилёными обошлись, приладили бы и их, приспособили.

Отступив в сторону со своими предположениями, мы возвращаемся в строй нашего разговора и продолжаем следовать общепринятым и закреплённым в книгах утверждениям: волжские суда раскрашивались и «убирались» резьбой для красоты и «всеобщего обозрения». Согласимся — не без этого. Какому «судовщику» не хотелось иметь крепкое, да ещё и красивое судно!

Так как же всё-таки корабельная резь на берегу очутилась?

Исследователь деревянных народных промыслов С.К. Жегалова считает:

Перенесению судовой резьбы на дома способствовал сравнительно недолгий срок эксплуатации судов, после чего они ломались и продавались как строительный материал или на дрова. Резные доски нередко приобретались служебным персоналом корабля для украшения домов.

Действительно, резными досками с белян и мокшан украшались дома, а вырезанные из дерева львы и русалки крепились на воротах. Но таким было только начало ухода резьбы от воды. Дальше на Волгу пришла «американская простота» — пароходы, ставшие вытеснять парусные расшивы с фарватера реки и у бурлаков отнимать верный заработок. Потянулись с реки и плотники. «Чёртовы расшивы», как называли пароходы, и их лишили куска хлеба. Против пароходов восставали, в крупных сёлах служили молебны и просили Бога, чтобы он погубил «большого чёрта», плавающего по Волге, и очистил «оскверняемую им воду». «Судовщики» считали, что «грешно возить товар на этой дьявольской посудине с печкой».

Скоро «бурлацкие базары» стали хиреть, а плотники нашли себе работёнку на берегу.

Строительство крупнейших волжских судов (расшив, барж) сосредотачивалось в районе Нижнего Новгорода на протяжении от Пучежа до устья Клязьмы, где суда строились почти в каждой прибрежной деревне. Особенно выделялись здесь такие деревни и сёла, как Городец, Балахна, Юг, Копосово, Никольский Погост, Кубинцево, Чёрная, Сологузово, Спирино, Третьяково, Пестово, Бурцево, Починок, Василёво, Пучеж, Сокольское, Юрьевец, а ниже Нижнего Новгорода — Бармино, Разнежье, Исады, Работки, Моховые Горы и др. Значение перечня этих пунктов станет ясным, если учесть, что эти центры волжского судостроения до настоящего времени сохранили большое количество лучших образцов судовой резьбы на крестьянских домах.

Эти строчки требуют серьёзного уточнения: большого количества «лучших образцов судовой резьбы» сегодня нет, есть лишь сохранившиеся её остатки. Крохи, по которым былая роскошь уже и не угадывается. Мы постараемся в нашем путешествии все эти деревни и сёла объехать и посмотреть, какое же нам наследство осталось.