Из книги:
Фёдоров В.В. Нижегородская домовая резьба. — Нижний Новгород: «Литера». 2008. — 160 с. 24 л. ил.


Самый старый кусочек глухой домовой резьбы, который отыскали и сохранили в запасниках Русского музея, датирован 1814 годом. Собственно, эта дата на нём вырезана. А привезли его в музей из Варнавинского уезда, который тогда входил в Костромскую губернию.

Возможно, это был первый отголосок на у́важи — распоряжения Николая I, который предписывал упорядочить сельское строительство. Отныне дома ставили не «абы как», а по строго предначертанным планам. Царь повелел разработать типовые проекты казённых и общественных зданий, церковных и гражданских построек, вплоть до образцов ворот, формы крылец и высоты заборов.

Дома в деревнях, выходивших на большую дорогу, велено было строить в два этажа и украшать «приличной» резьбой. Сохранились альбомы «утверждённых» проектов идеальной русской деревни.

Как и положено, проекты были спущены в главные губернские города, а оттуда их разослали по уездам — «к исполнению».

Но не везде могли сразу же кинуться исполнять царские указания. С плотниками ещё затруднений не было, а где взять резчиков. В Нижегородской губернии только один уезд — Балахнинский мог тут же приступить к воплощению в жизнь царского видения деревни.

Волжским резчикам подвалило работы. Теперь ни одна плотницкая артель не снималась с места, если в её составе не было мастера-резчика.

Упорядочить сельское строительство пытался ещё Пётр I, в 1722 году он даже издал ужаз о перепланировке деревень. Мера эта была вынужденная. Ежегодно пожары уничтожали тысячи крестьянских дворов. Пётр I со свойственной ему конкретностью определял размер постройки и предъявлял непременное требование, чтобы дома строились попарно с большими промежутками, даже намечал отступ от дороги.

В отличие от друтих ужазов Петра I, этот выполнялся слабо. Последователи Петра I вынуждены были дублировать указ, но лишь при Николае I дело сдвинулось с места.

И как резултьтат… В 1939 году отмечалось:

Некоторые деревни и сейчас можно разглядывать как музеи и восторгаться затейливостью и красотой «домовых» украшений.

Это было золотое время для изучения резьбы. Ещё можно было проследить пути плотницких артелей и отыскать украсы домов, принадлежавших одним и тем же мастерам.

Энтузиасты нашлись. Два нижегородца, молодых музейных работника Дмитрий Прокопьев и Михаил Званцев предпринимают несколько попыток объезда деревень в поисках интересных домов и деревянных кружев. Затея оказалась не из лёгких.

Михаил Петрович Званцев позже напишет:

Невиданное зрелище в деревне 20-х годов — фотограф с огромным фотоаппаратом на треноге, да ещё накрытый чёрной материей, да ещё просит сбежавшихся ребят отойти в сторону (они не вняли моей мольбе) — возбудило интерес и даже несколько испугало взрослых. Что-то странное, пожалуй, страшное и необычайное, почудилось во всём этом сбежавшемуся народу. Дело было весной, полевых работ ещё было мало, и всё это к тому же происходило на десятом году советской власти (1927 год).

Пригодился длиннущий мандат губисполкома. Недоверчивость постепенно рассеялась, и даже нашлись заступники, которые помогли уговорить суровую хозяйку избы, не желавшую меня пускать внутрь.

Не так просто было проникнуть в избу, обмерить её, описать увиденное, зарисовать. В заволжской стороне сделать это было вообще невозможно. Старообрядцы свято берегли свой отшельнический мир и никого в него не допускали. Приходилось лишь внешне осматривать дома и фотографировать резьбу. Всё, что привезли из своих походов молодые исследователи, вошло в золотой сохраняемый фонд, а записи Михаила Петровича Званцева оживили дни экспедиций.

Когда я впервые попал в Чернуху Арзамасского района, я увидел на лобовой доске пятистенной избы, как мне показалось, довольно неумело вырезанного льва, прорезной наличник под ним и… окружившую меня, как обычно в то время, группу женщин и детей, которая меня удивила. Представьте себе, что тогда в Чернухе и окрестных деревнях ещё носили «старую обряду»: молодые женщины и девушки — яркие, обшитые цветастыми лентами, кумачовые сарафаны, а женщины постарше — «кубовые», синие, с круглыми ажурными металлическими пуговицами. Такое совмещение резьбы со старинным, удивительно красочным и красивым по форме костюмом перенесло меня по крайней мере на столетие назад, и лев, вырезанный на доске, и изощрённые извивы сказочного растения на ставне наличника приобрели для меня новое, особое значение.

«Замеченная» энтузиастами-исследователями резьба на долгие годы стала объектом изучения многих экспедиций и отдельных учёных. Строгие искусствоведы, считавшие, что ничто ниоткуда не возникает, попытались волю народного рукомесла втиснуть в рамки: есть школы, есть направления, которые резчики меж собой «пошибами» звали, есть классика, от которой идёт отсчёт.

Они умудрилнсь в деревянном кружеве обнаружить византийское, греческое и римское влияние. А тут ещё круче: «акантовый орнамент вошёл в русское декоративное искусство в позднеготнческом немецко-голландском варианте».

Прочти эти строчки мастер, так долото бы из рук выронил, испугался, ведь может, что не так сделал. Откуда было ему знать, когда он покупал «припорхи» на базаре, что они такого неведомого ему «пошиба». Он-то отбирал, что ему нравилось, да прикидывал, осилит ли узор.

Попробуйте ради любопытства сравнить деревянную вязь с каменным оформлением, скажем, соборов в Италии. Мы как-то это сделали и тут же наткнулись на сходство узоров деревянной резьбы с каменной резью окон собора в Палермо. Конечно, заманчиво провести параллель между резной доской, датированной 1825 годом, в деревеньке Сельцо Городецкого района с украшением итальянского собора, но параллель эта чисто условная. Не виноват в ней резчик, так получилось, такой узор достал.

Резчики сами признавались, что узорочье заимствовали они из старых рукописных старообрядческих книг, украшенных виньетками и заставками.

К тому же не будем забывать, что рядом трудились резчики иконостасов. А те каноны хорошо знали. Для них ветка греческого аканта — классика в резьбе. Они и «фряжским» и «флемским» «пошибами» могли любой узор сотворить. И от них набирались мастерства резчики домовых украс.

«Фряжская» резьба характерна слабым рельефом. Резчик объёмы только намечает. Может, и хотел бы он покрасивее сделать, да ничего не получалось, инструмента подходящего не было. Грубоватой резьба была, примитивной.

А когда плотницкий арсенал стамесками, долотцами да клюкарзами разросся, тут и «флемский» «пошиб» проглянулся, рельеф глубокий стал, резьба видная, «баская» — красивая.

Вы ведь всё в неведении остаётесь. Мы упомянули слово «припорхи», а что оно означает, смолчали. Не дело это, будем исправляться.

Каждый мастер-резчик имел набор «припорхов» — рисунков, с которых он копировал узоры уже на доску. Их же он мог показать заказчику и договориться с ним о будущей кружевной вязи, которой украсит дом. «Припорхи» — рисунки особые, карандашные линии здесь проколоты иголками. А вот как с листов бумаги резчики переносили рисунки на доски, мы вам ещё расскажем.

«Припорхи» можно было купить у собратьев-резчиков или заказать. Отыскать «знамёнщика»-иконописца, набившего руку на орнаментах, труда не составляло. Он прямо на глазах и «знаме́нит» — рисует что угодно, любой узор, какой резчик пожелает, да мало того, тень положит, объём наведёт.

Как же работали резчики? Сейчас это мы можем только представить. Но вряд ли что изменилось в их ремесле, разве что мелкие детали.

У Михаила Петровича Званцева есть описание работы старого резчика Василия Михайловича Попова:

Жил он в 1929 году, когда я с ним познакомился, в селе Владимирском Борского района. Ему в то время было уже 65 лет, и, таким образом, он в сознательном возрасте застал в 80-х годах расцвет долблёной, глухой резьбы.

По правде сказать, в начале беседы с Поповым я не совсем был уверен в том, что он участвовал в работе над резными украшениями изб. Но когда на мой вопрос, резал ли он львов на досках, он ответил: «Львов не резал, а фараонок резал», сомнения мои поколебались и затем совершенно исчезли, когда он начал создавать рисунок для доски, заказанной мною для Нижегородского исторического музея. Нужно добавить, что, когда В.М. Попов делал рисунок, я никаких советов ему не давал, ничего не подсказывал и не показывал фотографии с резьбы.

Рисовать начал Попов очень робко, но начал с фигуры фараонки, и, видимо, это изображение было не совсем для него привычным. Между тем листья на растительной ветви он прочертил уверенной рукой, причём это для меня оказалось особенно ценным, когда я нарочно спросил, что это за листья, он, нисколько не задумываясь, ответил: «Это листья петрушки».

При работе он вспоминал мелкие детали резьбы, как, например, «вывертыш» (небольшое закругление при переходе стебля в лист). Сначала хотел сделать оба «репья» (цветы) одинаковыми, а затем вспомнил, что были разные. А «репьём» он называл круглый, изрезанный на грани плод, который в искусствоведческой литературе по аналогии с классической деталью называется плодом граната.

Показал мастер молодому музейному работнику, как надо с «припорха» переводить рисунок на доску. Делалось это очень просто. Лист бумаги с наколотым рисунком крепился к доске. Чёрной переводной бумаги тогда у резчика не было. Он брал мешочек с сажей — «паузу» и припорашивал наколотые линии. Доска покрывалась чёрными точками, которые мастер соединял карандашной линией. Рисунок переведён, пора брать в руки инструмент.

Долотом резчик прошёл весь контур рисунка и начал «отваливать» — моделировать рельеф, убирая лишние куски дерева. Углублённый фон — «землю» он зачищал специальным инструментом — клюкарзой. Эта изогнутая стамеска позволяла подбираться к самым труднодоступным участкам.

Далее шла «шпацировка» — чистовая обработка рельефа и последняя стадия — «цировка», когда наводятся самые мелкие линии.

Никаких твёрдых правил последовательности работ для резчиков не существовало. Каждый мастер выбирал удобный для себя порядок, но мало кто в работе был оригинален, приёмы складывались годами и передавались от мастера к подмастерью.

Какие же ужрашения появлялись на доме? Если вы думаете, что резные доски появлялись безо всякого смысла, ради красоты, то сильно ошибаетесь. На доме не было лишних досок, даже если узор на них радовал глаз.

Где-то к середине XIX века лес сильно подорожал. И если до этого фасад дома был целиком сложен из брёвен, то теперь отделили сруб и крышу, которую целиком сколачивали из стропильного бруса и досок. Досками же заколачивали фронтон. Слабым местом в этом случае был стык сруба и крыши. Между ними оставалась щель, в которую могла попадать дождевая вода и набиваться снег. Её-то и прикрыли по всему периметру досками. Лобовая и две боковых доски стали своеобразным «полотном» для резчиков. Здесь применялась только глухая резьба.

Далее мастера принимались за причелнны, которыми подбивался торец крыши. Они специально делали их выступающими за свес кровли. Причелины тоже покрывали резьбой, в основном это были листья растений, а выступающие концы украшали прорезным узором из солярных — солнечных знаков. Концы досок заканчивались пропиленными кистями, напоминавшими перья птицы, из-за чего выступающую за сруб часть доски стали называть «крыльями».

От влаги прикрывались «полотенцами» или «серёжками» венцы верхних брёвен. Эти доски тоже украшались резьбой, чаще растительным орнаментом.

Ну, и, конечно, главная часть украса — резные наличники.

Крытый двор ставили одновременно с домом. Здесь тоже не обошлось без рези. Пост оберега на кокошниках ворот занимали львы, а на «вереях»-столбах, подчёркивая их высоту, резчики, не сговариваясь, долбили витой, почти одинаковый орнамент.

Но это было ещё не всё. Это была лишь видимая часть домового украса. А была ещё не видимая.

Внутри дома резьбой украшались кровати, посудные шкафы, киоты, ларцы, сундуки, детские люльки, донца прялок, ткацкие станки, веретена, вальки для отбивания белья, даже лошадиные дуги были резные. Человек жил, окружённый узорами, для него это была не только красота, он умел их читать.

Пытался разобраться в узорочье поэт Сергей Есенин:

Орнамент — это музыка. Ряды его линий в чудеснейших и весьма тонких распределениях похожи на мелодию какой-то одной вечной песни перед мирозданием. Его образы и фигуры какое-то одно непрерывное богослужение живущих во всякий час и на всяком месте. Но никто так прекрасно не слился с ним, вкладывая в него всю жизнь, всё сердце и весь разум, как наша древняя Русь, где почти каждая вещь через каждый свой звук говорит нам знаками о том, что здесь мы только в пути, что здесь мы только «избяной обоз», что где-то вдали, подо льдом наших мускульных ощущений, поёт нам райская сирена и что за шквалом наших земных событий недалёк уже берег.

Для академика Бориса Рыбакова многое было уже ясно:

Разглядывая затейливые узоры, мы редко задумываемся над их символикой, редко ищем в орнаменте смысл. Нам часто кажется, что нет более бездумной, лёгкой и бессодержательной области искусства, чем орнамент. А между тем, в народном орнаменте, как в древних письменах, отложилась тысячелетняя мудрость народа, начатки его мировоззрения и первые попытки человека воздействовать на таинственные для него силы природы средствами искусства.

Если перенестись из заволжских лесов «на горы» — на высокий берег Волги и проехаться по прибрежным деревням и сёлам, то совсем не обязательно учить азбуку символов. Львы, русалки-берегини, птицы сирины заканчиваются здесь в большом селе Безводное. Дальше они не пошли, а вернее их не пустил встречный поток плотницких артелей. Здесь хозяйничали древоделы из Сергача — «сергачи» и Арзамаса. Это была их трудовая вотчина. И в каждой из артелей тоже были резчики. Но спутать их с заволжскими невозможно. Если те шли к совершенству своего узорочья постепенно, наращивая мастерство, то резчики с юга губернии были уже мастерами.

Резным искусством выделялся Арзамас. Сохранилась вырезанная из дерева фигура Николы Можайского, которая исполнена неизвестным мастером в XVI веке. В 1638 году в Арзамас приглашают из Москвы искусного резчика-монаха Новоспасского монастыря Ипполита, который обещал сделать «царские двери добрым мастерством, во крылисах извороты и изветки резать по местам», а поверх всего иконостаса «учинить клеймо великое резное».

Больше из Москвы резчиков не «выписывали», подмастерья Ипполита подхватили его ремесло.

В Арзамасе возникло много мастерских резьбы. Заказов хватало всем, они шли из Казанской, Вятской, Владимирской и других губерний.

Немало поездивший по Нижегородскому краю исследователь народных промыслов Дмитрии Васильевич Прокопьев писал об арзамасских резчиках:

Мастера резьбы дошли до виртуозной тонкости. Из липы резали пучки цветов, колосья, виноград, сложные завитки листвы, капители коринфских колонн, ажурные сетки. Много было и круглой скульптуры, ангелов, херувимов, святых. Огромное количество липы расходовалось мастерскими. Выделялось «дело» Варенцова (Коринфского), который имел до 90 резчиков, работавших изо дня в день всю неделю и лишь по воскресеньям расходившихся по домам. За бесконечный рабочий день вырезалось немало сложнейшего узора.

При таком обилии мастеров было бы странно, если бы они не оставили о себе память на городских улицах. Когда появилась первая резь на домах Арзамаса, неизвестно. Она интенсивно уничтожалась во время перестройки города по новому «Геометрическому плану». Да ещё пожар 1823 года «посодействовал», тогда выгорела почти вся нижняя часть города. А погибла самая ценная глухая домовая резьба. Более поздняя стала уже пропильной.

Арзамасскому «пошибу» домовой резьбы присуща особая пластичность, особое изящество линий и форм классической орнаменталистики растительного происхождения, её продуманное обрамление.

Так значится в путеводителях по городу.

Добавим к этому. В Арзамасе более полувека существовала школа академика живописи А.В. Ступина. Многие её ученики стали художниками, иконописцами, резчиками. Последние «прожектировали» и «сочиняли» рисунки не только иконостасов, но и домового убранства, облагораживая их классическими формами. Из церковной рези онн перенесли на дома кокошники, которые в церкви украшали моленные места.

Виноградная гроздь — один из главных «персонажей» арзамасских резчиков. Она встречается и в украсе слуховых окон, и на причелинах наличников. В старых экспедиционных отчётах можно видеть десятки фотографий и зарисовок с композиций, «сочинённых» резчиками, к сожалению, в натуре их уже почти не встретишь. Хрупкой оказалась прорезная резьба и недолговечной. Как правило, она не переживала пере-делку или ремонт дома.

Ну, что ж, исторический экскурс мы с вами заканчиваем. Он потребовал от нас долгого сидения в библиотеках и музейных запасниках. Не очень подвижное получилось путешествие. Но куда ж мы двинемся, не зная предмета нашего поиска, как будем раскрывать тайны, не зная, где они скрыты? Теперь знаем.

А закончить наше первое путешествие хочется словами уже знакомого нам Дмитрия Васильевича Прокопьева, они для нас как цель.

Плотники-резчики не пользовались вниманием исследователей. Ими интересовались меньше, чем, например, песенниками и сказителями. Имена их скоро забывались. В единичных случаях они оставляли подпись на досках, похожую на криптограмму.

А ещё они стремились к тому, «чтобы баско было», и не для себя ведь старались.