Из книги:
Фёдоров В.В. Нижегородская домовая резьба. — Нижний Новгород: «Литера». 2008. — 160 с. 24 л. ил.


резной наличник

Этот дом мы заметили сразу, как только выбрались на высокий берег Узолы. Он стоял на бугре и мог означать только одно — там была деревня. Карта подтвердила — есть такая и зовётся Валовое, видимо, оттого, что стоит на природном земляном валу, который тянется вдоль русла реки.

Ориентир был, и мы, обходя поля перелесками и не выпуская из вида дом, стали продвигаться к деревне. Мелкий березняк на какое-то время скрыл всё, но мы держались торной тропинки, полагая, что она выведет к дому. Так и случилось. Мы вышли к огромному пятистенку и остановились как вкопанные. Весь дом был украшен резьбой. Такое можно видеть только в альбомах или книгах.

В отдалении была вкопана широкая скамейка, будто хозяева дома приглашали сесть, посидеть и резным дивом полюбоваться.

Пока ходили вокруг дома, вышел хозяин. Познакомились — Сергей Степанович Лячин. Дом был его родовым. Здесь жили четыре поколения Лячнных.

Сам Сергей Степанович любит сидеть на скамеечке, что у самого палисадника. Спиной к дому получается, красы не нидно, но зато дом греет. Тепло от него идёт. И сам хозяин, как в окладе, в красоте этой. И дом. громадина, тяжестью не наваливается, лёгкий дом-то. Видать резьба его таким делает.

Дом Лячиных — единственный резной дом во всей округе. Как корабль, что по недогляду лоцмана был схвачен мелью, пообсох и остался тут — этот дом.

Род Лячиных особое уважение к красоте имел. Бывает ведь так: одна деревенька родом плотников славится, другая — родом гончаров, в третьей семья кузнецов обитает. У Лячиных в мастерстве разнобой, а к красоте пристрастие единое. Сергей Степанович смеётся:

— У меня вид на красоту хороший. Я и жену красивую взял.

Широкая скамейка перед домом не пустует. За несколько дней перед нами здесь сиживали «киношники» из Питера. А то из Москвы с киноаппаратами приезжали и на сеновале шумным лагерем жили. Ещё откуда-то были…

Да вот жаль, хозяин дома ничего снятого не видел. Какой стороной то кино прошло, неведомо.

Прадед Сергея Степановича был из старообрядцев. Звали его Фёдор Дементьевич. Человек был уважаемый, выборный староста Николо-Погостинской волости. Держал он несколько кузниц. «Работали» в тех кузнях гвозди, скобы, болты для волжских речных судов и отправляли на верфи.

Скопил Фёдор Дементьевич денежек и решил дом ставить. Лиственницу в заклад с Унжи заказал. В обхват брёвна были. На них и поставили дом. Остались, видать, ещё денежки на резь. Сейчас не угадаешь, что прадеда вело: то ли богатеем для вида захотел стать, то ли мечту давно вынашивал, чтобы дом с резью был, с красой. Захотелось человеку пожизненного праздника. Да не только себе в усладу, идёшь мимо — любуйся, никто не гонит. Скамейка, накоторой мы присели, тоже «родовой» была. Она на том месте вкопана, какое ещё прадед указал.

Стал искать Фёдор Дементьевич мастсра-резчика. Ходил по трактирам, наведывался в Нижний на ярмарку, расспрашивал… Однажды подошёл к нему человек и сказал, что он и есть резчик, которого тот ищет.

В семейных преданиях не сохранилось имени мастеровою, хотя он целый год жил при доме. Прадед говорил, что ничего у того не было, кроме «хорошего струменту и хорошей башки». Работал резчик не торопясь, и никто его не подгонял.

Когда же он одним днём всю резь к дому приладил, все так и ахнули. Посмотреть на дом шли из соседних деревень. Хозяина, как водится, хвалили. Диво стояло на светлом солнечном бугре, искрилось и сверкало.

Мастер-резчик так доску выдержал, что казалось, всю резьбу он вчера только и сработал. Кажется, выбеги за околицу, так его спину на большаке увидишь -идёт он дальше с инструментом в деревянном коробе.

Сергей Степанович считает, что резьба ему жизнь спасла. Выпало ему воевать. Был артмастером, корректировщиком миномётного огня, разведчиком… Последним оставлял Таллин, в числе первых входил в него. Плавал на траверзе острова Гогланд — взрывом с баржи смахнуло. Не больно труслив был… Пригоршню солдатских медалей домой привёз, среди которых есть и «За отвагу».

От дедов и отца осталось — не ругивался никогда, вина не пивал, на судьбу не жаловался и сам к себе жалости не вызывал. Жил честно и гордо…

Всплыло в разговоре — стихи писал. Не больно складные, правда, так ведь для себя:

Было в жизни моей две даты —
в 18-м родился, в 38-м взят в солдаты.
Будет ещё одна дата в Н-ском году,
когда домой с войны приду…

Ещё помнится: служил при штабе старший лейтенант, к которому запросто обращались — Юрий. Однажды с ним в траншее столкнулись. Пробирался он с автоматом и nонкой картоночкой к передовой. На вопрос ответил: «Вон дерево разбитое видишь? Вон, на самом передке? Хочу его нарисовать».

Долго было непонятно Лячину — неужели такое может человека под огонь гнать. А он ведь тогда подстраховал старшего лейтенанта. Пока тот рисовал дерево, стерёг его с автоматом.

После войны, когда порядком уже мирного времени отмахало, нашёл он в своих солдатских бумагах адрес того офицера и черкнул письмо. В ответ толстый конверт пришёл. Из него открытки посыпались.

— Бог ты мой, тот офицер художником был. Юрий Михайлович Непринцев. Тот самый, что Тёркина в зимнем лесу нарисовал. Мне стыдно стало, я о человеке разное думал.

Так и не посмел с ним увидеться Сергей Степанович. Только письма писал…

А то, что резьба жизнь спасла — точно. Он так тосковал по дому, на войне мечталось: «Приеду, каждое брёвнышко оглажу, каждый завиточек на резьбе. Эта тоска и из войны живым вывела».

Говорят, душа красотой проверяется. Какую её ни показывай, если внутри ничего не шелохнётся — пуст человек.

С Сергеем Степановичем однажды чуть беда не вышла. Дом ремонтировали. Плотники лихие хлопцы попались, справно работали. Всё им доверил хозяин, а сам в рейс ушёл — машинистом в то время был.

Приезжает, подходит к дому, и в глазах всё помутилось, сердце болью пронзило. Нет резьбы. Всю плотички посдирали, и ладно хоть ума хватило не распилить. Первый и последний раз в жизни ругал Сергей Степанович людей. Всё заставил на место прибить. Всё до единой дощечки. Потом уже и сами плотники поняли, что чуть большой беды не наделали.

Хорошо, молод был, а сейчас при виде такого сердце бы не выдержало. — подводит итог тому случаю Сергей Степанович.

Думалось тогда, вот расскажем эту историю, но найдётся ворчун, который в неё не поверит: «Да что поклоны-то зря бить, бисером рассыпаться. Для себя хозяин всё берёг, что ему чужие люди. Дом его и красота его».

Пусть так, но вспомним, много ли нам удалось для себя сохранить. В соседних деревнях вон заезжие коллекционеры остатки рези по дровенникам искали. Дома-то в наследство получили, а понятия о красоте нет.

И Сергею Степановичу предлагали:

Сожги, Степаныч, этих обезьян, срамота смотреть. На кой тебе эта старина. Обделай дом тёсом, красивее будет.

Не слушал он никого. Хранил старую резьбу, доставшуюся от прадеда. Нравилась она ему, и ничего он поделать с собой не мог.

Солнце уже закатное. А мы на лавочке засиделись. Берёза над нами листочками перебирает. У дерева тоже своя история. Её отец посадил, когда сына в армию провожал. Пришёл Сергей Степанович с фронта, а ствол её уже в кулак. Теперь вон вымахала выше дома. Хлопот с ней: под густой листвой крыша плохо сохнет, доски гниют, часто менять приходится, а на берёзу рука не поднимется. Об этом и разговора быть не может.

На этом мы закончим романтическую часть повествования, отдав долг памяти хранителю сокровищ глухой домовой резьбы, которой мы так любим при случае похваляться.

Писана эта история была в 1982 году, давно уже. Мы с тех пор не раз встречались с Сергеем Степановичем Лячиным — возили гостей взглянуть на его дом-диво. А там по-прежнему продолжали снимать кино и фотографировать резьбу для альбомов и журналов. Скучать хозяину дома не давали.

Потом выдались трудные годы, в которые мы выживали и было не до путешествий. Но о доме в Валовом мы не забывали и однажды решили отправиться к нему всё по той же извивистой тропинке, что вела от берега Узолы. Смутная тревога закралась, когда мы не отыскали торного пути — может и с домом что случилось.

Ещё как случилось! Мы с трудом узнали этот дом. Стоял он на бугре какой-то виноватый. Оплывший, скукоженный, будто извинялся за свой неприглядный вид. Никакой резьбы на нём и в помине нет. Подчистую всё было содрано. Дом под самой крышей делила неестественно белая полоса — незагорелый след от исчезнувшей лобовой доски. Сиротливо смотрели окна, не обрамлённые наличниками.

Резьбу в 90-е годы увозили из нашей области возами, всё крали в открытую, ворьё «шакалило» по заброшенным деревням, где сопротивление могли оказать лишь немощные старушки. Более цивильные «варяги» уговаривали хозяев продать или выменять на что-нибудь резные доски. Бывало, уговаривали местных пьяниц, и те, выследив, пока хозяев не было дома, «раздевали» его.

Активизировались в это же время и музеи. Нет. не наши, не местные. У них не было денег. Приезжали отовсюду и под шумок хорошо пополняли свои коллекции. Сейчас нижегородскую глухую резьбу на сайтах в интернете увидеть можно. До боли знакомые узоры, ещё совсем недавно дома украшали.

Никто не препятствовал массовому вывозу резьбы.

Нагрянули «музейщики» и в дом Лячиных. А вывел их на пего московский художник, проводивший лето в Городце. Уломали тогда Сергея Степановича… Испугал его общий раздрай, да и годы подвели. Не мог он уже, как в былые годы за домом смотреть. Сам тревожился — что с резьбой будет? Случись пожар, и разом погибнет всё в огне…

Увезли резьбу. Кто, куда долгое время было неизвестно. Но вот на сайте подмосковного музея «Царицыно» появилось её изображение. Помечена она была уже инвентарным номером 7768 с припиской: «сохранность хорошая». А вскоре и в журналах о ней статьи появились. Теперь мы имеем возможность знать, как же «уплыли» от нас наши сокровища.

Летом 1990 года экспедиция Государственного историко-архитектурного художественного и прикладного музея «Царицыно» вывезла из деревни Валовое Городецкого района Нижегородской области декор дома Сергея Степановича Лячина: резные доски фронтона, светёлочное окно, лобовые доски с изобразительными и орнаментальными мотивами, восемь наличников с резьбой.

Сорок два изобразительных мотива резьбы: берегини, птицы сирины, львы, павлины и голуби, растительный и геометрический орнамент, резная датировка дома — всё это составляет целостный комплекс хорошо сохранившейся нижегородской глухой резьбы…

Вдумайтесь, сорок два «изобразительных мотива», это ведь, по сути, полное собрание образов, которые резчики использовали в своей работе. Не отходя от этого дома, можно было изучать историю нижегородской глухой резьбы.

…Когда доски и наличники с резьбой были демонтированы с дома и какое-то время до погрузки их в машину лежали на зелёной траве, жители деревни подходили к ним, рассматривали резьбу и, может быть, впервые для себя стали открывать особую красоту и неповторимость изобразительных и орнаментальных мотивов резьбы, по соседству с которой прошла их жизнь.

Но жители деревни открывали для себя красоту недолго. Машину загрузили, и она уехала, оставив их ни с чем. Никому тогда и в голову не пришло, что прямо среди бела дня их лишают сокровищ, которым нет меры. Теперь, поди, уже и забыто, что они и мы тогда потеряли. Напомним:

Среди остальных домов дом С.С. Лячина выделялся неповторимой красотой своего резного узорочья. И чуть ли не каждый час образы и орнамент резьбы менялся в зависимости от освещения. Ранним утром они розовели от солнца на фоне тёмных округлых брёвен. В серые, пасмурные от непогоды дни резьба принимала на себя отсвет осеннего неба и выглядела суровой, серебристой по тону, в вечерние тёплые дни лета наливалась золотистым медовым оттенком.

Теперь это всё можно только представлять. И уже не посидишь на скамеечке и не помянешь добрым словом хозяев дома, сохранивших красу. Хотя, что нам горевать об утраченном, мы привыкли. Хранить вот никак не научимся.