Егор Бахарев — представитель известного рода городецких пряничников. Написал рассказ Евгений Анатольевич Расторгуев — художник, заслуженный деятель искусств России и одновременно мастер слова, член Союза писателей.

Расторгуев и в литературном творчестве оставался живописцем. Читаешь про Егория и понимаешь, откуда взялись в живописных и скульптурных работах художника эти удивительные городецкие чудаки — бесхитростные, бесшабашные и в то же время неподкупные, обладающие собственной гордостью.

Нина Дмитриевская

Бахарев Егор (Георгий) Илларионович, (1905–1973)
Бахарев Егор (Георгий) Илларионович,
(1905–1973)

Был он похож на скрученную, пляшущую на ветру верёвку с узлом вместо головы. Такая колоритная фигура — Егор Бахарев. Прямо оживший персонаж Максима Горького.

Мой двоюродный брат рассказывал: «С Егорием-то возьмём ружьишко, удочек и на несколько дней в луга. Настреляем бекасов, рыбы наловим — вот и обед. Палим костры и вспоминаем. А прихватим бутылочку — мы короли!».

С задымлённо-коричневой пряничной доски, пахнущей временем — цветочным вензелем буквы — Н.Б. — «Наследники Бахарева». Наследники! Тут и Егорий.

Каким он был в те годы? Туда не заглядывал. Говорят: «Тоже был непутёвый».

* * *

В тридцатые, после НЭПа, получил десятку. Пришёл жилистый, босой. Так и жил. На чердаке Бахаревского дома. Каменного, пришедшего в негодность. Да, что говорить — чердак.

Перед ободранной дверью в его жилище — навал, подлинная гора всякой рухляди, тряпья, старой посуды. Пропылённые, но не распакованные крахмальные манишки и «самоварные трубы» манжетов. На оборотной стороне жёсткой белизны — целый роман с продолжением бульварной литературы. Набрано петитом по главам. Бери сразу два или три комплекта. Иногда попадались и старые доски с резьбой «Севрюги», с вязью слов, «Пароходами» иль вензелями «Н.Б.».

В чердачном помещении, около слухового окна, в которое лезли ветки яблонь, грубый стол, сколоченный из неструганных досок, на который что попадало, то и оставалось неубранным, вплоть до сапог: бутылки, обрывки газет, жестяные тарелки и кружки, огрызки и кучки ещё не съеденных зелёных яблок. Под рукомойником, что в левом углу, в лоханке — целый «сад зелени». Эта «плотная вода» дала всходы — колыхни её, и пойдёт такой вонючий смрад…

Тамару (Тамара Петровна Гусева, жена Е.А. Расторгуева — НД) мутит — он успокаивает: «Тамара, не падай! Тут от грязи все микробы давно сдохли!».

Берёт одно из яблок, вытирает его об рубаху, откуда-то появляется чёрная бутылка с портвейном.

«Женя, давай выпьем по чарочке!». И яблоко рубится топором.

Мы летами жили в Доме колхозника, снимая голубую комнату, выходящую одной стеной на Кольцов Колодец. Внизу была столовая, и запахи сальных блюд и клопиной дезинфекции жили вместе с нами.

Но солнце с утра золотом заливало комнату, а так как дверь не запиралась, то костлявая фигура Егория возникала в его лучах, как привидение из другой жизни. Он картинно отставлял ногу, как в дешёвом водевиле, руки-верёвки прижимал к сердцу и надтреснутым фальцетом начинал выводить: «На заре ты её не буди...». Я вставал рано и сидел у окошка, делая наброски с проходящих на базар.

— Егор! Тамара спит!

— Женя, дай рубль, — уже тише, — выпить хочу!

— Я тебе налью водки, да и закуска есть!

— Нет, нет! Водки я не пью — дай рубль! Я куплю красного, а на двадцать копеек пряник заесть. Я отработаю тебе.

— Чем?

— Может, доску пряничную найду, а то сам сделаю…

Такой разговор возникал часто... И, получив свой рубль, Егор исчезал на несколько дней.

Один раз я спросил его, что он не работает?

Егор замялся:

— Делал как-то один раз «ЛКМ» («ЛКМ» в его понимании был Ленинский комсомол — Е.Р.). Сделал, принёс. Сказали: «ЛКМ» нельзя». Да и ленту с колосиками, и «Серп и Молот» — всё к чёрту пошло. Ведь раньше и царя есть можно было, и пароход, птицу Сирина, и коня, и красавицу, а тут «ЛКМ» — и нельзя. Взял топор, да и изрубил!

Я ему: «Зачем, Егор, деньги бы взял за работу».

А он опять встал в свою картинную позу: «Нет, Женя, как ты говорил — «Искусство не продаётся». У Егора тоже амбиция есть!».

Вот такой человек был Егорий, и прах его в один из годов затерялся среди могил кладбищенской земли.

Иногда, если я выхожу на берег Волги и в задумчивости бреду без цели, вдруг возникает долговязый силуэт, идущий по песку с базарной площади, так напоминающий силуэт Егора. Он подходит к воде и, продолжая шествие по ней, растворяется посреди Волги в розово-голубых испарениях.

Егорий на белом коне возносится к облакам!