Борис Валентинович Стариков

Есть у Василия Шукшина сборник рассказов под названием «Беседы при ясной луне». С Борисом Стариковым, городецким резчиком и поэтом, мы беседовали при свете настольной лампы, так располагающей к размышлениям. Разговор наш не был похож на плавно текущую реку — скорее он напоминал непослушный и непредсказуемый ключик, который то и дело терялся и вновь пробивался в неожиданном месте. Эта пунктирность беседы Борису не нравилась; он сердился, то и дело повторяя, что говорим не о том, не о главном.

В поисках истины пролетело несколько часов, однако душа художника ускользнула от назойливых вопросов корреспондента и осталась тайной за семью печатями, что, в общем-то, и следовало ожидать…

«С природой одною
он жизнью дышал…»

— Боря, а почему ты не стал лесничим?

Вопрос, кажется, застал моего собеседника врасплох. Он задумался.

— А в самом деле, почему?

Архитектор по образованию и сторож по нынешнему основному месту работы, бывший токарь, изыскатель, бас-гитарист, директор сельского Дома культуры, режиссёр театра миниатюр, художник-оформитель, он всё же не стал лесничим. А ведь этот путь казался таким естественным, во-первых, потому, что герой наш родился в лесной зоне, в селе Вишкиль Кировской области Котельнического района, а во-вторых, потому, что лесничим был его отец Валентин Александрович, а дед Николай Фёдорович — лесником.

Последнего уже нет в живых. Слыл он в народе «принципиальным до упору»: договориться с лесником насчёт дармовых дровишек или выгодного сенокоса было делом абсолютно бесполезным. Поборник справедливости, он не терпел, если в деревенской лавке кто-то лез вне очереди — тут же выводил за локоть нахала. Для деда не существовало авторитетов, ходил всегда только по середине дороги. Николай Фёдорович умел всё: сапожничал, столярил, плёл корзины и наверняка был для внука образцом для подражания. Не от него ли в Борисе постоянное стремление к той внутренней свободе, которая, к счастью, от внешних условий жизни зависит мало…

«Блажен, кто смолоду был молод,
Блажен, кто вовремя созрел»

Все мы родом из детства, из него все наши таланты — важно лишь их не проворонить.

— Борь, а когда впервые ты проявился как художник?

— А было мне года три-четыре. Папа заканчивал лесную академию, ему надо было защищать диплом. Помню, как вся семья сидела за столом — писали и переписывали какую-то пояснительную записку. Вечером, когда взрослые были заняты своими делами, документ попал в мои руки.

Я полистал, всё это показалось мне скучным. Читать тогда не умел, в цифрах не разбирался, а карандаши у меня уже были. Вот я и разрисовал каждую страницу титанического труда своими солнышками, самолётиками, танками. Когда моё художество заметили, сделать было уже ничего нельзя. Папа всё так и повёз. Кстати, защитился на «отлично». Думаю, не последнюю роль в этом сыграли и мои рисунки…

Так пришёл первый успех. Развиться ему было, в общем-то, негде. Отца переводят лесничим сначала в Большое Мурашкино, а затем, когда Борису было тринадцать, в Городец. Художественных школ здесь не было, а потому мальчишка часами копировал картинки, чаще всего с открыток. А уж рисовать школьную стенгазету вообще считалось его обязанностью. Однако, когда любимое дело становится обязанностью, оно как-то перестаёт быть любимым…

Он никогда не был пай-мальчиком, а был, по собственному признанию, «мальчишкой отвратительным, проще говоря, шпаной». Таким всегда трудно найти себя.

После школы Борис пошёл на мехзавод учеником токаря, однако вскоре понял, что всё, что связано с машинами, механизмами, вообще с железяками — не его. Парень просто боялся холодного металла, заводского грохота и скрежета, рёва моторов. Вот и сегодня предложи ему купить машину — не купит, даже если бы имел деньги, потому что это ма-ши-на, существо механическое, неживое и в чём-то беспощадное к человеку.

Однако чёткое осознание того, что он гуманитарий до мозга костей, пришло к Борису не сразу. Оно появилось лишь в Горьковском инженерно-строительном институте, куда он поступает, решив стать архитектором.

Студенческая пора оказалась благодатной. Большой город с театрами и музеями, молодёжная среда с её продвинутой музыкой, тусовками, ощущением, что ты всё можешь…

Они в самом деле многое могли. Борис активно участвовал в студенческом театре эстрадных миниатюр, читал со сцены монологи наших известных сатириков, в том числе Жванецкого, потому что любил, когда люди смеялись. Но были дела и поважнее. Тогда в институте зародилось движение «Сами проектируем — сами строим». Борис с друзьями проектировал детские площадки, а затем сам же их и строил. Рубили топором из брёвен волшебных персонажей — леших, кикимор, богатырей, которые превращали обыкновенный двор в поляну сказок.

Уже потом, работая художником-оформителем, таких же сказочных героев вырезал в городецком парке. Правда, простояли они здесь недолго: сначала одна фигура исчезла, за ней другая…

— Сам видел, — сознался резчик, — мужик подошёл, раскачал и на плечо…

— Как видел? А ты что же?

— А что я? Если тебя начали воровать, это о чём-то говорит. Плохого красть не будут…

«Жизнь коротка,
искусство долговечно»

Смысл этого высказывания Гиппократа в том, что на овладение искусством не хватает порой целой человеческой жизни. Хорошо ещё, если учителей Бог пошлёт настоящих, а то будешь долгие годы блуждать в потёмках и так ничего и не достигнешь.

Старикову в этом смысле повезло: учителя ему попались что надо — резчики Михаил Логинов и Андрей Колов, художник Александр Переверзев. С первыми двумя его свела фабрика «Городецкая роспись», куда Борис пришёл работать. Признанные мастера своего дела Логинов и Колов помогли изготовить инструмент, научили, как его точить, раскрыли секреты всех видов резьбы. С копирования именно их вещей и начинал. Потом, когда появились свои, Стариков, человек «нережимный», чтобы сохранить себя, уходит с фабрики «на вольные хлеба».

Можно долго рассуждать о том, в чём отличие добротной вещи от творения художника. Не будем тратить на это время, и всё же назовём один главный признак: произведение искусства всегда находит отклик в душе, оно поражает, хотя, может быть, ты и не знаешь, чем именно.

Реквием
Реквием

Как-то в Городецком краеведческом музее среди продаваемой резьбы увидела маленькую скульптуру. Это был скрипач. Длинные, развевающиеся волосы, огромные сильные руки, составляющие единое целое с плотно прижатой к плечу скрипкой, напряжённое лицо музыканта, который был в этот момент где-то далеко-далеко… Показалось, что в музейном зале зазвучала музыка Паганини, живая, высокая, страстная…

А потом у знакомой увидела другую работу Старикова. Это был лесовичок, чуть сутулый, с милыми морщинами возле глаз и очень добрый. Он кого-то напоминал. Оказалось, прототипом лесного жителя послужил известный городецкий музыкант и старинный друг Бориса Сергей Колчин, кстати, заядлый грибник и рыболов.

В резьбе Старикову подвластно всё, однако самым любимым жанром для него стала малая пластика, миниатюра, нэцке.

Его крохотные зверюшки — верх совершенства, каждая очеловечена, имеет свой характер.

Год крысы
Год крысы

Вот стоит возле солонки довольная мышь-ключница, выставив напоказ главное своё достояние — пару крепких зубов. Да и как не быть довольной — ведь у неё, поди, в амбаре всего полно. Пожить бы такой жизнью годок-другой…

А вот заглядывает в крынку-солонку маленький любопытный ребёночек-поросёночек. Глаза навыкате, хвостик напряжённо задран кверху — сплошное очарование.

— Хочется сделать, чтобы купили, — с нескрываемым, даже нарочитым практицизмом признаётся автор. — А как не купить такого маленького, хорошенького, да голодного…

— И что, создавая свою вещь, художник думает прежде всего о продаже?

— А то как же! О чём же ещё ему думать?

Пробуждение
Пробуждение

— И даже когда ты «ваял» свою чашу в форме женщины неземной красоты и нежности с крыльями за спиной, ты тоже думал о продаже?

— Да, да… Только о продаже, и красоту на продажу! — продолжает издеваться автор.

— А не жаль тебе с ними расставаться?

— Нисколько. Потому что всегда получается не то, что хотелось бы. Пусть где-то живут мои зверюшки — крыски, свинки, бычки с гармошкой (одно время мечтал вырезать все знаки Зодиака), пусть кто-то ежедневно пользуется моими сосновыми горшочками-солонками с можжевеловыми ложечками. Я рад, что всё это доставляет людям радость и удобство, а мне приносит средства к существованию. А если бы не приносили, ни за что бы их не резал…

Пушкин тоже говаривал, что не написал бы ни строчки, если бы за них не платили. Да кто ж этому поверит? Ведь творение художника — это всегда возможность высказаться.

Есть у Старикова одна работа, тоже солонка. Постамент — карта России, на нём огромный пустой чугунок, а рядом сидят двое: старичок, чем-то напоминающий графа Толстого, который мечтательно смотрит в небо, и бабка, удручённо заглядывающая в пустую посудину. Мужское и женское начало: он думает о вечном, а бабка озабочена только одним: «Чем же я тебя, дурака старого, кормить буду?».

Они дрейфуют, в свободном дрейфе вся наша страна…

Иному талант, иному два

От рассуждений «чего бы покушать» перейдём к высокой поэзии, потому что Борис Стариков поэт, и поэт настоящий.

Ночью в окно постучала яблонька
Яблоком-кулачком.
Стук осторожный, слабенький,
Мне не подняться — лежу ничком
В гнёздышке тёплой постели.
Шорох листвы за окном запотелым,
Веток ворчанье и стук повторный.
Так в деревеньке, укрывшись за шторой,
Хочет девчонка, в окно барабаня,
Вызвать на улицу сонного парня…

Так же и к нему пришла когда-то Муза, только ситуация была трагической: Борис к тому времени получил тяжелейшую травму — перелом основания черепа — и год находился в полулежачем положении. Времени свободного было много, и он, сын словесника (литературу и русский язык преподавала мама), практически заново открыл для себя Маяковского и Хлебникова, Пастернака и Есенина, Ахматову и Цветаеву. Сначала пытался им подражать, а потом родились свои стихи, очень сильные, богатые образами. В его «Вокзале», например, «сонные лужи телами холодными жирными разлеглись на асфальте, укрывшись клочками газет». Весна у Старикова, сластёна, которая «лакомясь, слизала с крыши лёд, простыла и расплакалась — ручьями слёзы льёт».

Но самым известным стало его стихотворение об осени — так о ней, владычице, не писал никто:

Я при твоём дворе твой добровольный пленник.
Я раб, влюблённый в госпожу свою капризную.
Твоя любовь — то горяча она, то призрачна,
Я перепробовал и ласк твоих, и плетей…
Тебя не вправе даже мысленно ругать,
Я всё предвижу, госпожа моя не вечная —
Ты бросишь, вылюбив меня, ведь мы не венчаны,
И я останусь со стихами на руках.

«Во всём мне хочется дойти до самой сути…»

— Борис, а что помогло тебе выжить тогда, когда ты был тяжело болен?

— Есть такая книга — «Искусство быть собой» Владимира Леви. Благодаря ей я освоил аутогенную тренировку (АТ), поднялся на ноги, избавился от шумов в голове — в общем, вернулся к жизни. Хорошая книга приходит к человеку именно тогда, когда она особенно нужна.

— А что ты читаешь сейчас?

— Моя настольная книга — «Философия йоги. В поисках свободы». Если бы не пришёл к йоге, был бы несчастнейшим человеком, а теперь я…

—…счастливейший из смертных!

— Почему из смертных? Смерти нет. Ты бессмертна, я бессмертен… Смертными нас делают три главных человеческих порока: страх, лень и невежество. Человек рождается умным, свободным, вечным и лишь потом надевает на себя собственные оковы: страх, лень, невежество. Во всех своих неудачах человек виноват сам, потому что у него всегда есть выбор, как поступить. Да, мы не можем изменить этот мир, но мы можем изменить себя. Каждый должен определить, что ему надо в жизни, чётко сформулировать цель — это восемьдесят процентов успеха.

— Кто бы говорил… Можно подумать, что ты абсолютно доволен жизнью.

Борис Стариков и его работы
Борис Стариков и его работы

— Я абсолютно доволен своей жизнью. Я живу так, как хотел бы жить.

— Говорят, ты как мастер около года работал в Москве, в Центре традиционной русской культуры «Преображение». Было и приглашение преподавать резьбу в Германии, но ты всё-таки остался в Городце. Что тебя здесь держит?

— Лень, страх, невежество. А, если серьёзно, семья. И потом я провинциал, мужчина не европейского типа — не напористый, не волевой. Я в этом мире устаю.

— Оттого, наверное, выбрал работу сторожа на Белой речке?

— Белая речка — это оазис. Мне всё здесь нравится: и коллектив — наше братство, и начальник — директор яхтклуба Юрий Алексеевич Терещенко. Нравится и то, что можно между делом половить рыбку, пособирать в зоне видимости грибы, порезать свои вещицы. Там у меня второй дом: дебаркадер, печечка, до недавнего времени была собачка Рексик — жаль, умер… Вообще человек должен заниматься тем, что он любит, должен полагаться на свою интуицию — и всё у него получится…

Беседа подошла к концу, Борис уходил домой, а мне почему-то вспомнились пушкинские строчки:

Нас мало избранных, счастливцев праздных,
Пренебрегающих презренной пользой,
Единого прекрасного жрецов…

А всё-таки удивительно, что такие люди в этом мире есть.