Из книги: Жегалова С. и др. «Пряник, прялка и птица Сирин» (c сокращениями)

Дерево искони было самым доступным и любимым материалом народного художественного творчества. Впрочем, будем точны: творчества «нехудожественного», безразличного к совершенству выразительности, народ никогда не знал. Соха ли, прялка ли, наличник — что ни брались выделывать крестьянские руки, всему придавали красоту, затейливый узор, плавность линий — на радость глазу и сердцу.

От поколения к поколению передавались не только самые вещи, но и умение создавать их, так что суждена, казалось бы, этой красоте жизнь бесконечная. Но с течением времени по обстоятельствам самым различным быт крестьянский начал круто изменяться. Не только соху и прялку позабыли, но и туесок вроде как стал не нужен. А главное, не до красоты уж — время торопит, городская суетливость и здесь даёт себя знать.

Особая тема — рисунки-украшения на деревянных предметах, часто выполняемые в виде диковинных животных. На многих изделиях нередко появляются забавные львы или сказочные птицезвери грифоны. Не менее распространены и таинственные птицедевы Сирин и Алконост. Связаны они с традициями древнеславянских верований.

Почему любовь к этим образам оказалась столь сильной, что выдержала тысячелетние испытания? Диковинные птицы — символы, они соединяют в себе наглядную выразительность с глубокой мыслью о первоосновах бытия, причём так, что обе эти стороны символа слиты до неразличимости, полного взаимопроникновения. Символ никогда нельзя исчерпать последовательным перечислением его значений — чем больше вглядываешься и вдумываешься в него, тем больше обретаешь потаённого, до конца не выразимого. А Сирин и Алконост — символы особые. В них воплотилось представление о совершенных существах, которым открыты небесные просторы и глубины премудрости. В них отразилось и старинное предание о древе жизни, на ветвях которого они свили свои гнезда.

Народное искусство сохраняло древние языческие образы, из века в век придавая им христианское обрамление. Так и Сирина и Алконоста увенчали нимбами святости. Никакой нарочитой хитрости и лукавства здесь, конечно, усматривать нельзя. Просто две на самом деле некогда непримиримо враждовавшие мировоззренческие традиции слились в живом народном сознании в одно целое.

Так было не только со сказочными птицами, не только с рядом прежних кумиров, постепенно изменивших свои облики и нашедших себе место в христианских святцах. То же произошло и с целой самобытной областью искусства — деревянной скульптурой.

Во времена язычества идолы божеств высекали из камня или вырезали из дерева. Противостоять христианству они не могли, но искусство, давшее им жизнь, оказалось много долговечнее. Усвоив новую веру, вырезая для каждодневного воспоминания образы славных подвижников, наши предки сохраняли излюбленные приёмы работы, нередко вступая в противоречие с церковными правилами.

Восточное христианство не одобряло объёмных иконописных образов (скульптур), поскольку казалось неблаголепным вполне низводить в трёхмерное наше пространство обитателей горнего мира. Но крестьянский ум не всегда добирался до подобных богословских тонкостей, зато искусной рукой продолжал творить себе из самого доступного материала зримых и осязаемых учителей жизни. И церковь была вынуждена уступить. Никола Можайский — добрый, с ласковой лукавинкой в глазах и назидающим перстом, эдакий достаточный крестьянский хозяин в архиерейском облачении. Греческий ведь был святой, а приобрёл вполне российское прозвище — по городу, откуда распространились его деревянные скульптуры. А селигерский край славится изображениями своего местного пустынника — Нила Столобенского.

Ну, уж коль скоро с церковной традицией деревянная скульптура выдержала спор, естественно ожидать, что крестьянский быт явится в ней во всей красоте и многообразии. Яркий тому пример — богатое наследие городецких резчиков.

Работы народных мастеров несут неповторимый отпечаток личности умельца. Недаром узнаются с первого взгляда. Но таким же личным своеобразием отмечены и художественные образы народных промыслов отдельных местностей. Видимо, есть особый смысл в том, что селения, как и люди, имеют свои имена. Имя — как бы свидетельство живой целостности, слово души. Самобытный язык искусства открывает для нас лицо края, его личные черты. Скажем, городецкую роспись по дереву не спутает внимательный взгляд ни с полхов-майданской, ни с хохломской.

На протяжении веков образный язык местности несомненно претерпевает заметные изменения, что-то теряя, что-то приобретая, но всё-таки остаётся самим собой. Как важно, чтобы он не умолкал! Но это зависит ведь не только от художника, а в первую очередь от жизненных обстоятельств. Перестала пряха крутить своё веретёнце, умолкла её задумчивая песенка — и донце расписное уже не нужно: вертит и посвистывает теперь машина. Не без усилий удаётся сохранять древнее искусство, но в Городце оно живёт по сей день.

Народный промысел неотделим от бытовых и трудовых традиций. Каждая вещь замечательна не только сама по себе, но и как память о каком-нибудь старинном обряде или обычае, удивляющем наш торопливый взор степенностью и торжественностью, подчёркивающем важность и ответственность каждого жизненного шага, мало-мальски значительного события.

Взять ту же прялку или донце. Вместе с приданым невесты они непременно участвовали в свадебном обряде, расписанном на несколько дней по древним правилам. Красочность, возвышенность действа надолго оставалась в памяти и главных его героев, и односельчан. Разводы и многократные попытки строительства семьи были, отчасти и по этой причине, исключительно редки. На прялках и донцах часто изображали именно свадебные шествия, раскрывали мечты об удачной супружеской жизни.

Мало что знает современный человек о значении в старых обрядах… пряников. Пряник — разумей «пряный», необычного вкуса. К необычному, заморскому древний мир питал особое пристрастие и уважение. А пряник ведь и сладок, и дорог, на восточных приправах замешивалось его тесто. Вот пряники и заняли почётное место в свадебном обряде, и в поминальном, подносились в подарок.

Причём тут дерево? Очень даже причём. Пряники особо ценились печатные. Книги на Руси начали печатать лишь в середине XVI века, но умение наготавливать множество оттисков с одной формы известно было у нас очень давно. И монету ведь чеканили, и пряники — печатали: налагали на готовое тесто деревянную доску, на которой загодя вырезали порой весьма затейливое изображение и надпись. По существу, та же гравюра на дереве, только оттиски недолговечные: уж больно лакомые.

Итак, мало увидеть и определить редкую ныне вещь. Чтобы вполне прочувствовать все её смысловые связи, надо чётко представить себе место вещи в целостном строе жизни, в будничных делах и праздничных торжествах, понять через неё тот особый угол зрения на труд и отдых, радость и горе, отношение человека к природе, который был присущ великой культуре русской деревни.