Укажем на чисто инструментальный характер насилия: никто никого не бьёт просто потому, что может побить; это всегда делается ради какой-то цели. Государство (как аппарат насилия, по Марксу) занимается всё же ещё чем-то, кроме подавления: оно поддерживает и распространяет себя, сохраняя то, в чём Маркс видел суть общественной жизни — труд и производство. Внутри производственного процесса могут возникать и развиваться конфликты, но власть и насилие не являются соприродными. Власть, даже тираническая, зиждется на общественной поддержке, и к насилию прибегает только ради сохранения этого состояния согласия. Когда власть становится синонимичной насилию, когда ничего другого, кроме насилия, она больше не делает, можно начинать писать хронику её последних дней.

Всё это исходит из более общей предпосылки: политическая общность строится на возможности людей действовать совместно. Цели, которые при этом преследуются, могут быть любыми и совершенно неполитическими. Политика состоит именно в совместном делании. Насилие со стороны граждан проявляется тогда, когда действовать и осуществлять свои цели оказывается невозможным, когда пути публичного предъявления этой проблемы оказываются заблокированными, когда власть не слышит, что говорят ей граждане.

Сценарий насильственного противостояния людей и власти разыгрывается в обществе, которое определяется как торжество бюрократии. Такая системы определяется как анонимные, как система, в которой у власти находится в буквальном смысле никто. Или даже Никто с большой буквы. Конфликты создаёт не только распыление ответственности (в бюрократиях никто ни в чём не виноват), но и отсутствие инстанции, с которой можно говорить. Вторая характеристика этой системы — тотальное лицемерие. Собственно, оно и приводит в ярость обречённых на бездействие граждан, оно и движет протестом в любых его формах — от мирных демонстраций до вооружённых восстаний. Протестуют, в сущности, не против власти, а против невозможности обсудить и решить проблему.

Растёт дезинтеграция публичной сферы в современных крупных бюрократиях (от развала системы образования до деградации почты), и спасение лежит в дроблении, децентрализации, создании мелких общностей, свободных от бюрократического Никого и предполагающих соучастие.

Активные граждане готовы представить бюрократу-чиновнику свой взгляд на проблему. Чиновник не желает общаться с коллективом, и указывает гражданам — посредством насилия — границы возможного. Власть занимается самосохранением, не особенно интересуясь поддержкой, на которую она вроде бы должна опираться. Чиновник не разъясняет свою позицию и не убеждает граждан в своей правоте — он ставит предел их участию в совместной работе (полагая, что заведомо согласные с линией государства всегда найдутся).

Атомизированность российского общества достигает предела: солидарно бороться за сохранение возможности действовать и таким образом за сохранение политической общности готовы небольшие группы людей, сплочённые общей бедой.

Получается, что нет ни власти, работающей на выполнение каких-то целей, ни российского общества в целом, которые бы эти цели поддерживало. Есть власть, действующая посредством насилия, подкупа и обмана, и пребывающие в бездействии разобщённые массы. Политика как совместное действие в современной России сохраняется исключительно в виде мелких вспышек по краям и всегда закачивается насилием.