Религиозность очень глубоко пустила корни во внутреннем национальном сознании. Для нас, русских, религия (причём в синонимическом значении — вера) является глубинной потребностью существа, а не просто необходимым для равновесия атрибутом общественной жизни. Отсюда и страстное, неравнодушное, а порой и максималистское отношение к религии. Для русских любой символ веры — это не доктрина, а спусковой крючок для жизни, для действия.

Причём на протяжении веков русским с благословения всех властей (кроме большевиков, которые всё-таки кровью и огнём отчистили до некоторой степени христианство в России) внушали, что их религия — православие. Надо сказать, что история, несмотря на традиционные поползновения её подкорректировать, сохранила достаточно свидетельств, что наши предки, как и многие наши современники, не слишком жаловали канонические пути, проложенные начитанными посредственностями, у которых ничего не было, кроме претензий на понимание чужого духовного опыта.

Здесь мы видим и многовековую приверженность традициям язычества, такую мощную, что, якобы чистое и несгибаемое, православие прогнулось, приняв в своё лоно поклонение ключикам, озёрам, деревьям. При этом оно откинуло глубоко жизненное обоснование этого поклонения (особую важность для человеческой жизни некоторых природных энергий), но украсило эти явления своими иконами и символами.

Здесь мы видим и многочисленные ереси, на протяжении веков преследуемые не только официальной церковью, но и государственной властью. Вот это взаимовыгодное взаимодействие государства и церкви особенно откровенно проявилось в реакции на раскол XVII века, который, кстати, в очередной раз опровергает сладкую для власть имущих доктрину о врождённой православн-(ут)-ости русских. И материалистический бунт XIX–XX веков из той же многовековой череды поиска истинного символа веры.

Взаимное стремление официальной власти и церкви поставить под контроль сознание народа сложилось исторически. Также как и неукротимое стремление церкви накапливать богатства. Политический роман церкви и государства начался во времена монгольского ига, но традиция эта пережила даже семидесятилетнее отлучение церкви от власти. Сейчас мы видим то же самое двойное стремление — упрочить влияние на умы.

Однако давление церкви и государства так и не смогло остановить стремление к духовному свободному поиску. Хотя осложнения и искажения внесло в развитие национальной души весьма болезненные и порой непоправимые.

Здесь стоило бы коснуться проблемы духовных исканий внутри самой церкви. В ней странным образом с древних времён вырос страх перед любым экспериментом и свободным поиском. Считается, что вся истина уже содержится в православных догматах. Но даже если и согласиться с этим, то всё же остаётся весьма существенное возражение — понимание одной и той же фразы у разных людей часто неодинаково. И, конечно же, общественное положение, богатство, облечённость мирской властью ещё долго не будут необходимым атрибутом, чтобы безошибочно определить, чьё мнение более правильно. (Впрочем, внутри церковной и государственной иерархии вопрос этот решается просто: у кого выше должность, тот и прав.)

В этом контексте интересно взглянуть на судьбу и опыт признанных православных святых. К сожалению, биографии тех, кто совершал свой подвиг в древности, подверглись каноническому редактированию, удобному для церковной номенклатуры. К счастью, у нас сохранилось много свидетельств о жизни великого святого Серафима Саровского. И его подспудный конфликт с официальными церковными властями хорошо известен, также до некоторой степени известны те подвиги, сражения, искания, из которых состоял его путь. И здесь приходится признать, что такие, как Серафим — исключения, а не правило в церковной жизни.

Церковь предлагает широкий путь. Это даже не начальная школа, а ясли в духовной жизни, где люди хотя бы до какой-то степени могут прикоснуться к опыту великих подвижников, научиться важности знания, дисциплины, упорного внутреннего действия, нравственности, т.е. тому, что в свободном поиске должно быть усвоено так, что становится естественными качествами природы подвижника, искателя.

А церкви неплохо было бы уже усвоить, что свободный поиск Истины — это не путь в ад, к Дьяволу, а возможность (пусть и полная опасностей) более широкого, более глубокого и значимого осознания единого Бога, о котором, чтобы ни говорилось, до конца не может быть сказано.

Пока же религия вместе с своей естественной положительной функцией продолжает нести выраженные полицейские и карательные элементы, обусловленные желанием церковных функционеров иметь политическое влияние и богатство.

В связи со всем сказанным выше стоит затронуть ещё один вопрос:

Место Йоги в России

В Индии место Йоги в обществе хорошо понятно. Она естественный продукт индийской культуры, вернее даже сказать, что Йога в Индии является одним из культурообразующих факторов. Другое дело Запад. С самого своего появления там, Йога пытается занять какую-то нишу в обществе, оставаясь уже в течение столетия инородным телом.

В России Йога насчитывает и того меньший срок жизни. Если не принимать во внимание подпольный период её жизни в России до конца 80-х годов прошлого века, когда это учение было доступно очень ограниченному кругу диссидентствующей публики, то речь идёт о двух десятилетиях. И тем не менее за этот короткий период Йога получила на пространстве бывшего Советского Союза феноменально широкое распространение. И при этом её социальный статус остаётся не прояснённым.

С одной стороны, мы видим немало одиночек, которые не стремятся внешним образом проявлять свою принадлежность к Йоге, довольствуясь личной практикой и воздействием на общество внутренне. Понятно, что этот процесс будет происходить автоматически в силу того, что практикующий Йогу будет являться членом общества и участвовать в различных его институтах. Но такое внутреннее действие раньше или позже начнёт трансформировать всё общественное устройство, и Йога должна будет приобрести некий социальный статус.

Другая часть адептов не доверяется одной лишь внутренней силе — сознательной или неосознанной, подобной естественному аромату цветка — использует организационные способности для придания Йоге некоего статуса в обществе. Возникают образования подобные существовавшим ранее кружкам по интересам, общественным организациям или даже поселения-общины (последнее явление пока самое невнятное). И всё это далеко и по форме и по содержанию от того, что происходит на родине Йоги.

Так что пути, по которым будет развиваться Йога в России до сих пор не определились. Понятно, что ни кружковщина, ни статус общественной, а тем более религиозной организации не приемлемы, перерастает она и индивидуальный принцип. Обычное прямое копирование индийских форм также не пригодно, потому как это будет выглядеть убогой заплаткой на платье национальной культуры. Последнее особенно заметно на обществе Сознание Кришны, где цепляние за атрибуты культа подчёркивает сектантскую сущность организации.

Потому и остаётся открытым вопрос — каково место Йоги в России?

* * *

Йога — возможность обрести творческую свободу в духовной жизни.